BellDomer
Muse Fanfiction. От Ангста до Яоя
В Сердце Льдов
Автор: Mr. Mudak
Фэндом: Muse
Пэйринг: Мэттью, Доминик, снег
Рейтинг: NC-17
Жанры: Слэш, Ангст, Психология, POV, Hurt/comfort, AU
Предупреждения: Смерть персонажа, OOC
Размер: Макси, 88 страниц
Кол-во частей: 8
Статус: закончен
Описание:"Человек не может обойтись без звуков, запахов, голосов, общения с другими людьми, как не может жить без фосфора и кальция... А в психике человека, который вынужден вести уединенный образ жизни, наступают очень серьезные изменения. Профессии, связанные с современной техникой, предполагают, что человек ежедневно проводит много времени в одиночестве, и при этом должен сохранять бодрость духа, точность реакции и способность принимать быстрые и правильные решения." © Психология, учебник для ВУЗа

Полюс всегда напоминает тебе о том, как он опасен и жесток, если вдруг ты забудешь об этом. Но клянусь, еще одного напоминания я не вынесу.
После пещеры мы ходили на разлом. Я откровенно зевал, мечтательным взглядом глядя на небо и низко висящее на нем над горизонтом солнце. Доминик занимался своими делами, а затем восторженно рассказывал мне про чудесную погоду. Я не мог сказать, что нам жилось как на курорте, нет, но все же мы подзабыли, где мы и зачем мы там.
***
– Одевайся теплее, скоро температура побьет все рекорды мерзлоты.
– Может, тогда не пойдем? – у меня всегда была отлично развита интуиция, а теперь она вопила, что не надо нам никуда идти, остаться в домике, а надо пить чай и целоваться под пледом, как в сопливой истории любви. Теперь я точно мог сказать, что люблю его, он был моим путеводным лучом, ведущим сквозь плохое настроение и самочувствие в бурю снегов, чтобы выполнить свою работу. Он не давал мне скучать и впадать в депрессии, временами мы смеялись из-за ерунды с радостью, присущей трехлетним детям.
В детстве у меня не было таких друзей, с которыми можно было просто хорошо провести время, повеселиться или подурачиться. Я предпочитал книги, все дети мне казались менее развитыми, чем я сам. Всю свою жизнь я считал себя умнее остальных, не с плохой точки зрения, в какой-то степени я был хуже, чем иные люди, но с тех пор, как я познакомился с Домиником, этим целеустремленным, красивым, и более того умным человеком, я перестал смотреть свысока.
Зато этот недостаток дружбы вылился в мое собственническое поведение по отношению к предмету обожания, так что у этого несчастного субъекта не оставалось выбора, кроме как видеть и слышать только меня. Доминик же сам, добровольно записался на эту каторгу моей любви. Я всегда был ревнив, а в случае с ним тем более. В прошлый раз Линда так на него смотрела, когда приезжала с ребятами. Он определенно нравился всем своей внешностью, открытой улыбкой и манерой держать себя, а я мог зацепить только разговором, и то не всегда.
Но, видимо, Дом сумел разглядеть во мне то, что я сам никогда не замечал. Обаяние.
– Мэтт, – мой Доминик вздохнул.
– Просто плохое предчувствие, я же не виноват...
Дом лишь загадочно улыбнулся, чмокая меня в щеку.
– Веди себя хорошо, я пока пойду, залью топливо.
Я стал собираться, постепенно все больше погружаясь в свою обычно глубокую пучину размышлений, тесно переплетенных с мечтами и желаемыми сценариями будущего.
Любил ли меня Доминик? Я мог это сказать. Безнадежно утопая в его заботе, я погряз в нем самом еще больше. Один день мне казалось, что он охладевает ко мне, что скоро я его совсем перестану интересовать, а через день, или даже вечером того же дня, я едва ли не прыгал на месте от ощущения того, что он не мог не любить, судя по всему, что он делал для меня. Предательское «а если» не давало спать по ночам и почти постоянно доставало чувством вины.
Со дня нашего первого поцелуя прошла приблизительно неделя. Первые дни я гадал, что подвигло Доминика на внезапное прощение. Люди не умеют читать мысли других, я постоянно напоминал себе об этом, потому что мне хотелось, чтобы меня понимали, я был мутным болотом, которое думало, что оно прозрачное озеро. И обижаясь на то, что я совсем ничем не делюсь с ним, Доминик тоже поступал неправильно. Но что же еще ему оставалось делать?
За эту неполную неделю до постели, в тот самом смысле этого слова, мы добрались всего раз, я долго терзал торс Доминика поцелуями, пока он не замерз, а потом мы просто лежали в надежном тепле рук друг друга и мечтали о лучшей жизни. Желание не мучило ни его, ни меня, потому что не стоило торопиться, ведь самое драгоценное в границе близости это то, что до ее пересечения над чувствами властвует завораживающая робость, когда от малейшего правильного касания тело дрожит в судороге удовольствия, а сердце предвкушает любовную лихорадку, как в самый первый раз.
Доминик был для меня отдушиной, тем, к кому я мог обратиться с разговором на любую тему, по любому вопросу. Он был замечательным слушателем и еще более хорошим советчиком. Он помогал мне видеть выходы из ситуации более простые, не только потому, что со стороны видно лучше, а из-за моей вечной страсти все усложнять. Думать я любил, в Кембридже, когда еще курил, любил сидеть на крыльце своего дома под дождем и просто думать, глядя на людей. Или же пойти на вокзал, и там наблюдать за машинами, поездами, людьми. Как в кино, все они куда-то шли, со своими мыслями, своими целями, неся свою судьбу и изменяя чужую незначительными поступками.
Тогда, смоля сигарету за сигаретой, мне казалось, что жизнь не может быть легкой штукой, но иногда ответ и правда лежал на поверхности, и лучше бы мне не копать глубоко в его поисках. Доминик, как человек с иным укладом ума, более творческий, чем я, однозначно был мне наилучшим помощником, за что я ценил его еще больше. Свой склад ума я считал исключительно аналитическим, анализ, логика и размышления занимали большую часть моего мыслительного процесса.
– Хватит уже строить планы по захвату Вселенной.
Я чертыхнулся от неожиданности, когда холодные руки сжали мои плечи.
– Я же сказал, сейчас вернусь, – мне не нужно было оборачиваться, в тоне Доминика была улыбка, и мысли о недовольстве сразу же испарились.
– Ладно, я уже одеваюсь, сходим на твой разлом, – начал ворчать я. – Все тебе не сидится.
– Сколько тебе лет?
– Ты уже спрашивал, – фыркнул я.
Он наигранно задумчивым жестом почесал подбородок, наблюдая, как я натягиваю теплые штаны.
– Ты такой необычный. То как дитя наивный, то самый умный в мире. То капризный, как девочка-подросток, то ворчливый, как умудренный жизнью старый пень...
– Тебе все смешно. А это просто зависит от настроения, – я запутался в собственной толстовке, правый рукав почему-то оказался в горловом отверстии, второй вывернут наизнанку. А я уже начал надевать.
– Черт.
– Амплуа Мэтта Беллами, думаю, скоро я напишу книгу с таким названием, вместо научного труда, – холодные руки прошлись по моим бокам, оставляя за собой стада беспорядочно бегающих мурашек, вывернули левый рукав и вытянули правый.
– А теперь голову, милок, – рассмеялся Доминик, и я оттолкнул его руки, наконец-то как положено надевая байку.
– Весело тебе.
– Ну, что такое? – Коварный блондин присел рядом и положил голову мне на плечо, я не отказал себе в удовольствии запустить одну руку в гладкие приятно пахнущие локоны. Теперь я точно не мог злиться, это было чисто физически невозможно с его блондинистыми волосами, щекочущими мне шею.
Дом всегда был приятен во всех отношениях. Даже в таком месте он укладывал волосы, после того, как помоет их, с утра первым делом шел в ванную, и полчаса стоял перед зеркалом, чертыхаясь и расчесывая отросшую непослушную челку. Еще немного, и она бы уже начала спадать ему на глаза.
– У меня просто реально плохое предчувствие. Я живу здесь не один месяц, порой мне кажется, будто я чувствую его, чувствую полюс. Я никогда не ломал кости, суставы у меня не болят, когда надвигается буря, но я могу сказать, что что-то будет.
– Надвигается зима, – зловещим голосом произнес Доминик. – Лето длилось слишком долго в этот раз.
Я пихнул его в бок.
– И кто из нас еще большее дитя?
Дом фыркнул.
Я мог пожаловаться ему, зная, что он пожалеет и постарается убедить в обратном.
– И вообще, я ужасно неудачливый, невезучий человечишка. Ко мне вечно липнут неприятности.
И это была правда. Просто хроническое невезение преследовало меня по жизни, да и хитрецом я не был. Есть такие люди, которые из любой ситуации выходят не то, чтобы победителями, но извлекают для себя выгоду. Не сильно хитрят, просто прежде чем сделать что-либо, думают о том, что они получают от сложившихся обстоятельств. Я никогда не умел с корыстью относиться к жизненным ситуациям, мне всегда хотелось помочь, чем смогу. Да и лгать я тоже не умел. Так же, как и не умел краснеть от стыда. Для меня это было просто нереально. Даже сейчас, когда я мог просто остаться в домике, не бороться со своей трусостью, я шел с Домиником. Для меня не существовало даже такого варианта. Он просто пришел ко мне из бесконечных выводов, и, как можно было легко догадаться, я сразу же откинул его. Хотя бы потому, что на моем плече сейчас, тихо посапывая от возмущения, расположился именно Доминик.
Блондин тихо вздохнул.
– Нет, я не выдумываю, – ответил я на непроизнесенное утешение.
– Когда, если не сейчас, Мэтт, пока нет бури и разлом достаточно отмерз.
– В том-то и проблема, что он отмерз.
Доминик снова вздохнул от моего упрямства, а я лишь продолжал ворошить светлые локоны.
Серо-зеленые глаза, теперь большие, потому что грустные, уставились на меня.
– Только не это щенячье обаяние.
– Пожа-алуйста, – протянул, почти проскулил Доминик. – На полчаса. Я прицеплю к тебе страховку, будешь меня ловить, если что. Да? Пожа-пожа-пожа-а-луйста?
Меня это радовало. Не то, что он просил меня, а что ему было не плевать на мое мнение, как всем, с кем я был до него. Именно с ним я чувствовал себя частью пары, человеком, мнение которого кому-то небезразлично. Любил ли он меня, этот непоседливый хитрый блондин, который всего за пару месяцев нашел ко мне подход, ключ и разомкнул двери в мой мир?
– Только на полчаса.
– Тогда одевайся быстрее, я скоро начну излучать не меньше тепла, чем генератор.
– Тебя от этого предохраняет одежда. От потери тепла.
Доминик усмехнулся.
– Когда мы вернемся, то обязательно исправим ситуацию, правда?
– Мы могли бы сделать это хоть сейчас.
– Только не дуйся, взорвешься, – я как можно незаметнее отвел свободную руку в сторону и запустил в него носками, он отскочил в сторону с вскриком «фу-у!», его выражение лица, будто на самом деле испуганное, рассмешило меня.
– Ты боишься моих носков? – продолжал хихикать я, пока он прикрыл нос правой рукой, и, подняв мои носки с пола, держа их указательным и большим пальцами левой, пробормотал что-то невнятное, что рассмешило меня еще больше.
– Их скоро можно будет использовать, как обонятельное оружие.
– Выдумывай больше, твой дезодорант все мозги мне вынес уже. Лицо Доминика, вернувшегося ко мне, не изменило своему постоянному выражению, только глаза немного сощурились.
– А вот это ты зря, Мэттью Джеймс.
– Прости, я же...
– Пошутил. Ясно. Жду тебя на крыльце.
Он вышел, снова оставив меня наедине с собой. Я продолжил одеваться, снова размышляя о сложившейся ситуации. Он забудет об этом через пару минут. Ему принципиально надо строить из себя обиженную барышню, правда, я еще не знаю, зачем. На эмоциональном уровне он знал меня лучше, чем я его. Либо это я был слишком прост, либо он весьма проницателен и внимателен к окружающим. Хотя, тут, фактически, никого и не было кроме меня. Казалось, он целую вечность назад уезжал на станцию, потому как мы без усилий влились обратно в эту рутину дел, только теперь ему причесалось сходить на разлом.
Разлом представлял собой расщелину в толще льда, и, предположительно, внизу была вода, не только та, которая оттаяла ото льда, а еще и из проходящих там подледных тоннелей, протекающая через своеобразные слои рыхлого льда. На своих двоих туда нужно было добираться около часа, ближе к опасной прибережной зоне. Как человек, увлеченный работой, я понимал его рвение, но все же опасался за него, особенно теперь, когда он стал мне дорог. Может, я судил не совсем объективно, но я бы предпочел видеть Доминика в целости и сохранности, даже если бы нас не связывали чувства более сложные, чем дружба. Тут была и дружба, и уважение, и забота...
Нам оставалось лишь преодолеть этот холм снежной земли, и оставить его позади, как тоскливый сон, поселившись в каком-нибудь тихом прибережном городке, и жить там в своей счастливой рутине, разбавляя ее работой и друг другом.
Я быстро натянул еще одни походные штаны и обмотался шарфом как следует, прежде чем надеть куртку и ботинки, которые, по идее, нужно было надевать перед курткой.
Чертыхаясь, я вывалился на крыльцо.
– Готов? – Доминик улыбался. Хороший знак.
Мое сердце вдруг стало биться сильнее. Беспокойство пробралось в грудную клетку, подтачивая изнутри, как упорно точит червь выбранное жертвой яблоко, питаясь его соками.
– Да. – Я взял его руку и крепко ее сжал. Раньше мы никогда не держались за руки, но теперь мне это было просто необходимо.
***
– Я же говорил...
Я мягко коснулся его шевелящихся губ своими, не вслушиваясь особо в то, что он говорит.
Мы были дома, в безопасности. И нам было холодно.
Я снова прижался губами к его, совсем незаметно целуя, крадя его слова.
– Давай хоть разденемся...
Губы в губы.
– Это не проблема. Про взаимопомощь когда-нибудь слышал?
Моя куртка упала на пол.
– У меня помогать получается гораздо лучше.
– А у меня утешать, – теряя дыхание, я зажмурился от удовольствия, пока его губы порхали по моему лицу.
– Квиты, – выдохнул Доминик, приникая к моим губам вновь, одновременно помогая мне освободить его от кофты. Нехитрым способом избавившись от тяжелых походных ботинок, Доминик обвил мою шею руками, хватаясь за меня, как утопающий за надежду.
Я тоже расправился со своими, и повел его к кровати, пока его губы не оставляли мне ни времени, ни желания думать о чем-либо, кроме него самого.
– Доминик.
– Пожалуйста, Мэттью.
Меня поразила хрипотца его голоса, когда он посмотрел на меня сквозь прикрытые веки.
– Не сегодня. – Лихорадочный поцелуй получил свое продолжение, и мы со скрипом завалились на кровать, срывая с нагревшихся тел одежду. Все действо казалось мне эфемерным, волны возбуждения не оставляли места мыслям, только желанию, впервые за долгие месяцы без человеческого общения в полную силу.
– Доминик...
Я невольно зажмурился от удовольствия, пока его язык прощупывал мой, а руки спускали штаны.
Блондин слабо застонал, втягивая воздух носом.
Я промычал, сжимая пальцами горячую кожу его спины, спускаясь ниже, на что он выгнулся, подобно коту, никто из нас не хотел разрывать поцелуй.
Я приоткрывал глаза время от времени, чтобы посмотреть на его преображенное возбуждением лицо. Когда мы были полностью обнажены, я перевернул нас, перехватывая инициативу, и оторвался, чтобы голодно посмотреть на его нетронутую эрекцию. Заметив мой взгляд, Доминик одобрительно зарычал.
– О, что я собираюсь сделать с тобой, Доминик.
– Сделай.
Снова задыхаясь от волны возбуждения, я нырнул вниз, к его раскинутым ногам. Все, что захочешь, Доминик, обязательно.
***
Шумно дыша и восстанавливая сердцебиение после оргазма, первой фразой Доминика было «Так нечестно», что заставило меня счастливо рассмеяться.
– Конечно, нет, – выдохнул я.
– Дай угадаю дальше, ты скажешь, что для первого раза этого достаточно.
– Эм...
Дом сжал мою руку и прижал ее к своей груди.
– Я не краснеющий от обнаженки девственник, давно уже, Мэттью, – его голос стих до шепота, а глаза возбужденно сияли.
– И ты готов сделать это? – Я высвободил руку из-под его руки и скользнул пальцами к соску. – Готов отдаться мне? Довериться настолько, чтобы раздвинуть свои длинные прелестные ноги для меня, позволить мне причинить тебе боль, я не собираюсь рассказывать тебе сказки, это больно, у всех по-разному, правда, – я слегка прошелся пальцами по его груди, – но боль эта настолько же эфемерна, как и удовольствие, и как только я буду там, – я сглотнул, перебираясь на другой сосок, поглаживая его пальцем, но не переставая говорить, – растягивая тебя и обладая тобой, готов ли ты терпеть, чтобы затем вознаградить меня за мои волнения своими стонами, а еще позднее наконец осознать, как это хорошо, – я терялся в картинках, проскакивавших у меня в голове, с невероятной скоростью сменяющих друг друга. – Когда ты доверяешь настолько, что готов впустить кого-то в свое тело, в свою душу, на свою личную территорию, – Доминик, не моргая, смотрел на мои губы, и в следующий миг уже сидел на мне верхом, нетерпеливо целуя и засасывая мои губы.
– Боже...
– Трахни меня...
Доминик со страстным упорством двигал бедрами назад, позволяя моему члену тереться о его ягодицы.
– Я хочу кончить, Дом, пожалуйста.
Выражение его лица смягчилось, будто бы он опомнился, и искра заботы снова зажглась в глубине его расширенных зрачков, всего на пару секунд, дальше я не мог думать о чем-либо еще, пока он приближал меня к отправной точке покалывающего тысячей тончайших иголок кожу крышесносящего удовольствия.
***
– Я тебя убью, Доминик!
Победоносный вскрик достиг моих ушей, и я кинулся на него, чтобы выхватить свой любимый диск с третьим сезоном сериала.
– Хватит пялиться в ноутбук.
Я вытянул вперед руки.
– Отдай его сюда, и никто не пострадает, – зловеще пропел я.
Доминик усмехнулся, довольствуясь собой, пока я подбирался к нему поближе. Может, он и был слабее меня, но все же гораздо изворотливей и хитрее, что давало ему преимущество перед моей упрямой прямолинейностью. Что-то в таком его поведении было мне знакомо. Его поведение фактически каждый день подтверждало мою теорию насчет склада его ума, более гибкого и изворотливого, чем мой.
Но причем тут был мой любимый диск?
– Что мне за это будет?
– Жизнь.
Дом фыркнул, и в этот самый момент я кинулся на него, будто по сигналу, но опоздал, диск оказался на столе, а его руки сжали мои ребра.
– Чееее-оо-оо-хоооорт, нет!!! – вскрикнул я, в следующую секунду уже извиваясь под ним на полу и истерично смеясь.
С самого детства я жутко боялся щекотки. Была такая теория у одного ученого, будто через тактильный контакт у маленького ребенка развиваются рецепторные функции и нервные окончания. И, как следствие, если они были очень чувствительны, значит, ребенку в детстве не хватало этих самых объятий и касаний. Я был явно недотискан родными по теории того ученого, потому что любое легкое касание, когда я не ожидаю его, заставляло меня дергаться и отскакивать от человека на добрый метр.
– Обрати на меня внимание, ладно? – Доминик остановился на секунду, чтобы сказать.
– Надо было так мне и... ха-ха-ха, не-ет, – Я взбрыкнул, почти перевернув нас, но Дом совершил очередную атаку, в этот раз одной рукой крепко держа мои плечи, а другой пошкрябывая пальцами по оголившейся коже моего живота.
– Нет, только не там! – Я, наконец, отпихнул его, вскакивая на ноги.
– Нет тебе пощады, Беллами, – наигранно зловеще захохотал Дом, наступая на меня.
– Ты же доктор! Ты лечить должен, – тяжело дыша, я отходил назад. – Черт с ним, с диском. Давай в покер поиграем, хочешь?
– Раньше надо было думать. – Мои ноги натолкнулись на кровать, и он пихнул меня назад. – Не бойся, сейчас я проведу осмотр...
Выходной по графику – лучшая вещь в мире. Солнце светило неожиданно ярко, хоть и висело низко, как обычно. Скоро должна была наступить ночь, но нас это особо не волновало. Конкретно сегодня мы могли позволить себе быть ленивыми, и я решил досмотреть сериал, всего два сезона осталось. Я не делал из этого хобби, просто сюжет чем-то зацепил, и я с радостью заказал все диски с ним, из принципа пожелав смотреть лицензию. Я даже не заметил, как Дом пытался заговорить со мной, если он вообще пытался. Если ему скучно, я обязан был прервать свою деятельность, чтобы помочь ему развлечься, таков был Доминик. Конечно, недостаток внимания и секса в том числе, ведь последним, что мы делали вместе и без одежды, был тот раз ровно неделю назад.
Я дождался. Дом неторопливо покрывал мою шею поцелуями.
– Только так я могу обратить на себя внимание, да, Мэттью? – горячо шептал мне в кадык Доминик. – Только если пожелаю добраться до твоего члена?
У меня вырвался бесполезный стон. Он уже все решил за меня.
– Только не надо прикидываться, – я сглотнул, когда почувствовал его холодную руку на своем горящем паху, – что ты не хочешь этого.
– О, я хочу, Мэттью. Я хочу отплатить тебе за прошлый вторник, – он резко отстранился, срывая с меня майку, оглядывая мои наверняка стоящие торчком волосы. И не только волосы.
– Ты безумно сексуален вот так.
– Я знаю.
На самом деле я так не думал, и мне было лестно. Просто мне нравилось показывать свою доминантную сущность, и, я мог поклясться, это вселило в него уверенность. Смущаться было не время, он резкими движениями разорвал узелок на моих штанах и сдернул их вниз вместе с боксерами, следующим делом легко толкая меня на кровать.
– Черт возьми, – выдохнул Доминик, когда я стал ласкать свой сосок, слегка оттягивая его пальцами, которые были затем поспешно убраны и заменены теплым влажным языком блондина, когда он с особой грацией, ему самому неприметной, взобрался на меня.
Подобно тому, как я делал с ним в прошлый раз, Доминик долго целовал мою грудь и плечи, уделяя особое внимание сжавшимся от такой радости соскам. Каждый поцелуй и касание его губ, языка, пальцев вызывали у меня разные стоны и рыки, до тех пор, пока не добрались до того места, где я хотел его ласк превыше всего на тот момент.
Что-то упорно долбилось мне в мозг, затопленный волнами удовольствия и возбуждения, но я игнорировал мысль, оттягивая блондина за волосы, а затем снова заставляя припадать к моему паху, раз за разом, пока я не вскрикнул почти победоносно: "Да!!" и полностью излился в его открытый жадный рот.
– Господи, блядь, Боже, – выдохнул я, пока он мягко посасывал и целовал мою кожу в районе бедер, переходя на живот. – Ты уже делал это раньше.
– Да. – Просто ответил Дом, заставляя мое неожиданно истощенное тело заискриться под кожей мелкими иголками покалывающего наслаждения. – И мне нравится это делать.
Я не думал, что смогу ментально так кого-то хотеть, как хотел его сейчас. Что он творил со мной? Я и сам не понимал. Но мне хотелось загнуть его, сделать ему больно, а затем отплатить сполна за эту боль, которая будет только подстегивать возбуждение чуть позже. Хотелось обладать им, он был таким желанным у моих ног, языком прокладывая мой путь к наивысшей точке удовольствия.
– Дом?
– Ммм?
– Кончи на меня.
***
– Да ладно тебе.
– Ты безумец. Идиота кусок. Эгоистичный экспериментатор. Да я сам чуть с ума не сошел, – я горько рассмеялся. – Ночь наступает. Ночь! – повторил я с отчаянием. – Ты хочешь провалиться в разлом к чертовой бабушке?
– Ты бы не пустил меня туда.
– И правильно бы сделал.
– У меня работа.
– У меня тоже. Но я же сижу здесь и не рискую своей жизнью.
Лицо Дома приняло одно из тех выражений, когда он был разочарован, его глаза, казалось, слегка увеличивались в размерах, а губы выпячивались. Мило, если бы он не доставал вас в ответ за обиду своим занудством.
– Я же в него не лазил. Я просто исследовал местность вокруг. Ты и сам увлеченный человек! Я думал, ты понимаешь меня!
– Я. Не. Рискую.
– Тогда ты просто трус, – Дом спокойно выражал свои мысли с детским упрямством, его тон вовсе не менялся, но по глазам я мог видеть, насколько ему обидно, что я считаю его неспособным позаботиться о себе. Я просто волновался, иногда такие вещи не зависят от тебя, внешние факторы просто нагло вмешиваются в твою судьбу и меняют ее, порой до полной неузнаваемости, или же вообще просто уничтожают ее.
– Я просто осторожен.
Ответом мне был хлопок двери и печальный щелк автоматической задвижки. Типичная семейная ссора. За три месяца мы успели пройти столько этапов отношений, сколько пара на материке проходит за год, если не больше. Это было чем-то вроде своеобразной аномалии полюса, он притягивал к себе, крутил и не давал опомниться, топя снегами и однообразной рутиной, но поражая сюрпризами погоды и своеобразной красотой.
Я вскочил с дивана и лихорадочно начал одеваться. Доминик мог запросто пойти на разлом один еще раз, и не факт, что ему повезло бы так же, как в предыдущий. Я нашел его сидящим на балке над моей экспериментальной площадкой, на которой пока что никто не обитал, роботы отдыхали в коробках под навесом.
У меня перехватило дыхание. Там же ужасно скользко, а его тощая задница еще и ерзала по заледенелой поверхности, будто проверяя на прочность мои нервы. Сердце сжималось с каждым его движением. Если бы он упал, то свернул бы себе шею, и уж точно бы не выжил. Холодящий душу ветерок смерти повеял на меня, нервные окончания и рецепторы взбунтовались и кричали во всю: "Достань его оттуда, идиот!"
– Слезай оттуда.
– Я не знаю как. Но тут красивый вид.
– Немедленно.
– Но я правда не знаю, как.
Я пнул ногой лежащую рядом пустую канистру из под топлива. Доминик заметно вздрогнул.
– Мэттью. Ты зол на меня?
– Сейчас придумаю что-нибудь. Эгоист, – бросил я напоследок, прежде чем отправиться под навес искать коробки.
Да, я был безумно зол. Он так испугал меня, и тогда реальный страх тряс мое промерзшее тело - а вдруг он не вернется на следующий день? Просто уйдет, и я больше никогда не увижу его. Лучше бы он меня бросил, обвинив во всех смертных грехах, чем если бы полюс разлучил нас. Отчаяние росло внутри меня, пока я рылся в темной веранде домика, где нашлись две довольно-таки большие стальные коробки, обмерзшие напрочь, скользкие, но прочные, нержавейка. Я привык таскать тяжести, а теперь еще и страх подгонял меня, и я подхватил подмышки обе и так быстро, насколько это было возможно, через начинающий подниматься с земли снег, понес их на площадку.
Доминик испуганно цеплялся за балку, и я чуть ли не со злорадством отметил его страх. Доигрался, гордец. Его беспокойные глаза заглянули в мои, и снова в груди что-то предательски заболело. Как он так может менять мои чувства одним лишь своим взглядом за доли секунды? Я как можно быстрее перенес коробки под балку.
– Так ровно?
– Ты хочешь, чтобы я прыгнул на них? – он с опаской оглядывал коробки.
– Я хочу, чтобы ты прыгнул мне на руки, я буду стоять на них, чтобы расстояние было меньше.
Дом напряженно молчал.
Даже на коробках от меня до него было добрых полтора метра. Я в жизни еще ничего так не боялся. Если он свернет себе шею, я буду винить себя до конца своих дней. За то, что поссорились, за то, что не придумал ничего лучше, за то, что не спас.
– Доминик, – ветер начинал выть, и я теперь старался перекрикивать его.
– Я боюсь, – вскрикнул в ответ блондин, боязливо глядя на бурю и отчаянно цепляясь за балку заледеневшими пальцами. Без перчаток. Я собираюсь его убить, если он не умрет сам.
– Прыгай. Я поймаю тебя. А потом надеру твою тощую задницу.
Доминик заерзал, подвигаясь к краю. Снег с балки посыпался прямо мне в лицо.
– Давай уже! – прокричал я, отплевываясь от снега, когда почувствовал, что что-то не так. Через мгновение я услышал треск и почувствовал ледяные руки на своей шее. Доминик закричал от боли, и из моей груди непроизвольно вырвался похожий крик, я не допускал даже и мысли о том, что мне может быть так же больно, как и Дому. Мы со скрипом сминаемого снега упали на землю.
– Мэттью-ю, – простонал Доминик, – Мэ-э-этт, моя нога...
Сердце упало в черную дыру, а мозг отказывался думать о чем-либо другом.
– Доминик, Доминик, милый...
– В... в домик... надо... – его глаза начали закрываться, а руки посинели. Я сорвал с себя шарфик и обмотал тонкие кисти и пальцы, а затем поднял его на руки, и, поверьте мне, никакого романтизма в этом не было. Это всего лишь нога, жить он будет... Я причинил ему боль!
Отчаяние тянуло меня вперед, недавно выпавший снег поднимался с бездушного льда, пытаясь помешать мне пройти к домику. Я опустил его на землю, отодвигая дверь и втаскивая его внутрь, он едва плелся, вися на мне. Я прислонил его к стене, он судорожно дышал и трясся так, будто через него прошел немалый электрический удар. Разобравшись с задвижкой на двери, я потащил его на диван. А дальше были долгие уговоры не спать, растирание отмороженных рук и ног спиртом, поиски градусника, таблетки... Истощенный, я уселся прямо на пол, положив голову на его бедро.
– Мэттью... – прохрипел Доминик.
– Какого х... – Я оборвал себя на полуслове, потому что Дом застонал, кивая головой на ногу. – Сейчас, подожди. Не закрывай глаза, Доминик, еще нельзя.
– Я зна... - закашлялся он, – я знаю.
– Не напрягайся, – пробормотал я, медленно и по возможности аккуратно раскручивая его ноги, но тем не менее, когда я задевал правую, он слабо стонал от боли.
Как можно более осторожно я откатал штанину. На голени красовалась огромная гематома и кровоподтеки. На второй ноге тоже были огромные синяки и мелкие красные пятна, которые я смазал спиртом, Доминик зашипел. Отлично, значит, чувствительность не потеряна.
– Выше смотри... – Дом снова зашелся в кашле, а я откатал правую штанину до уровня колена и охнул. Так вот что за непонятный запах витал в воздухе, когда я избавил его ноги от одеял.
Огромная рваная рана, узкая, длиной с мою ладонь, и промокшие насквозь штаны и плед в кровавых пятнах чуть выше.
– Черт побери... – мои глаза были размером с тарелки для супа.
Нас ждала долгая ночь и общая боль.
***
Доминик долго смотрел мне в глаза, не пытаясь поцеловать или совершать какие-либо действия, а затем спросил:
– Ты бы остался со мной на материке?
Полюс для нас был полюсом, а материк – вся остальная, населенная обычными и не очень людьми суша.
– Конечно, Дом.
– И я бы с тобой остался. Ты такой заботливый, оказывается, – Дом поднял руку и провел ею по моим волосам.
– Ты просто не давал мне шанса проявить мою заботу. – Он лишь усмехнулся.
– Я думал, что так... – он отвел взгляд, и я приготовился выслушать откровение, – что так ты привыкнешь ко мне и...
– Глупый, – я потянулся к его губам.
Мы целовались, без намеков, просто наслаждаясь теплом чужих губ, прижатых к своим, время от времени крепче обнимая друг друга. Доминик уже по привычке запустил пальцы в мои волосы, взъерошивая и теребя их, а я поглаживал ладонями его теплую талию. Ни о какой работе для него и речи быть не могло, я тоже отказался от экспериментаторской деятельности, изредка собирая и прочищая модели роботов, ковыряясь в микросхемах от нечего делать и лежа с ним днями. Я не разрешал ему вылезать из кровати никуда, кроме ванной по вечерам. Прошла уже целая неделя, рана постепенно затягивалась, уже покрывшись спасительной кровавой корочкой, которую Доминик пытался отковыривать от безделья.
Оторвавшись от его губ, я стал водить пальцами по его плечу и шее.
– Доминик.
– М?
– Иногда мне кажется, что я тебя потеряю.
Он смотрел на меня почти сочувственно.
– Это место не самое лучшее для развития отношений, но… Я тоже задумываюсь об этом. Это плохо?
– Безусловно. Думать вообще вредно. Я просто хочу… знаешь… остановить момент. Чтобы я всегда мог быть с тобой и оберегать тебя.
Его руки сильнее сжали мою поясницу, и я перевернул нас, ложась на спину и увлекая его за собой. Он лишь положил голову на мою грудь, почти в точности там, где сердце, и вздохнул.
– Просто будь со мной. Мы выберемся отсюда. Обещаю.
Моя кожа покрылась мурашками. Нет, Доминик. Дело может быть даже не в тебе, и не во мне. От этого места веяло холодом и отчаянием, я отчетливо чувствовал это теперь, после того, как ты чуть не свернул себе шею.
Я отблагодарил его попытку успокоить меня, поцеловав его в макушку.
– Есть планы на вечер, мистер Беллами?
Плохое чувство оставалось в груди, потихоньку испаряясь, когда голос Доминика принял игривый окрас.
– К сожалению, нет, но если уважаемый мистер в вашем прелестном лице готов что-то мне предложить, я с удовольствием составлю ему компанию, – в тон ответил я.
Доминик лишь потянулся вверх и прижался губами к жилке на моей шее.
– У меня нет особых планов на проведение каких-либо развлекательных мероприятий с мистером, разве что, – он стал сильнее посасывать кожу моей шеи, – планы на самого мистера.
Я прорычал и снова рывком перевернул нас, но вместо ожидаемого страстного напора Доминик получил лишь несколько нежных поцелуев в губы.
– Когда уже ты сделаешь это?
– Когда ты выздоровеешь.
Доминик забавно нахмурился.
– Я думал, в сексе ноги не главное.
Я закатил глаза. Не мог я позволить себе такой роскоши, а при виде бинта на его ноге сердце предательски сжималось в груди от жалости к нему.
Доминик тем временем снова потянулся за моими губами, и я не смог устоять, делая поцелуй властным, вжимая его в себя и в кровать под нами.
– Я тебя хочу.
– Я знаю.
Блондин усмехнулся, откидывая голову назад, и мои губы устремились вниз, к его кадыку.
– Ты меня хочешь?
– Ты же знаешь, что да, – прошептал я в его кожу.
Его руки развязали шнуровку на поясе моих штанов.
– Ну так давай же.
Потом. Потом. Потом.
Я твердил себе это, не желая торопиться, но он так нахально прижимался ко мне, а затем и вовсе стал ласкать меня через нижнее белье, что весь воздух разом покинул легкие, и я только лишь прошипел:
– Да, – волной вдавливая свои бедра в его, он выгнулся и проскулил.
Это время его выздоровления сладостно и тягуче шло, и лечило меня от моего приступа перфекционизма. Такое случалось редко, Доминик если уж и делал что-то, то делал это хорошо, а у меня все всегда зависело от непонятного настроения. Я мог корпеть над одной моделью, выстраивая проводку и микрочипы в разнообразные комбинации, размышляя, как было бы лучше расположить центр радиоуправления, а потом забросить работу на полпути, потому что вдруг начинало казаться, что я делаю из неё культ.
Трудный характер, в тебе будто живут два человека, схожие, но разные, оба твердят что-то свое, чаще расходясь во мнениях, чем соглашаясь. Это казалось бредом, казалось абсурдом наблюдателю со стороны, я ни разу не признавался Доминику в этом безумии, не говорил о том, что меня, бывает, разрывают противоречия, заставляют биться в поисках равновесия, которое не суждено найти. Не стоило торопиться с тем, чтобы открыться ему. Почему я был так уверен, что он не кинет меня на большом материке, что ему понравится участь гея-пассива с постоянной пассией? Может, потому, что я любил его?
Возвращаясь в наш снежный, наполненный ленивой страстью день, в нашу постель, он обхватил меня ногами чуть выше пояса и что-то лихорадочно стонал мне в губы, когда я поступательно двигал бедрами.
Я не хотел так быстро. И эта часть меня пересиливала ту, которая была за всеми конечностями, включая главную в этом деле. Но я продолжал радостно доставлять нам обоим удовольствие, как безумный, утопая в желании удовлетворить его. Мой Доминик извивался и всем своим видом просил еще, еще и еще.
– Ну же.
– Нет.
Он разом отстранился от меня, забавно хмурясь.
– Ты же сказал «да».
– В ответ на твою ласку. Да.
Я приблизился к его губам, сначала медленно накрывая их своими, а затем покусывая и слабо посасывая.
– Ладно. Я буду дипломатичен, - с важным видом произнес Доминик, заставляя меня захихикать. – Давай договоримся. Ведь это касается не только тебя.
– Давай.
Доминику нравилось контролировать ситуацию. Даже не знаю, почему со мной он предпочел быть в подчинении, если можно так выразиться. Настолько он доверял мне. За эти четыре так быстро пролетевших месяца он нередко показывал свою сильную сторону. Он был внимательнее, он был заботливее, он был рассудительнее. Но я толкал его на глупые поступки. Если бы не я, он не полез бы на ту злосчастную балку. Он не стал бы спорить со мной. Он не прыгал бы мимо моих рук. Он бы просто сделал свою работу и поехал бы к больной маме на материк. Но нет же, он предпочел своей работе меня. И теперь хотел подчиниться моему желанию. Куда же снова делась его доминантная сторона, когда он в поиске поддержки посмотрел мне в глаза? Умоляюще посмотрел.
– В постели лежать мне еще дня четыре, – с расстановкой проговорил Доминик, – так?
– Так.
– Значит, на следующий день после моего великого выздоровления, то есть после окончания моего больничного срока, я иду с тобой за пробами на разлом. Так?
– Так.
– И на следующий день после нашего похода на разлом мы занимаемся сексом. Уговор?
– Уговор.
Доминик будто облегченно выдохнул, притягивая меня к себе за шею для поцелуя, но его ноги расслабились и упали по бокам от меня, включая правую, которая была обмотана бинтом, чтобы он не отдирал от нее кровавую корочку.
– Раз уж мы сейчас не собираемся ничем заниматься, позволь спросить, давно ли ты ведешь дневник?
Я замер, оторопело моргая.
– Никогда не вел дневников. Было пару раз в детстве…
Доминик снова улыбался этой своей коварной улыбкой.
– Ты читал, засранец, – наигранно-угрожающе вскрикнул я, набрасываясь на его бока своими пальцами.
– Ахаха, нет, – Доминик был менее чувствителен к щекотке, но все же, надо просто знать места.
После того, как мы оба успокоились, а мои руки уже не были орудием угроз, Доминик улегся на мне сверху, приложив ухо к моей груди там, где, предположительно, находилось сердце.
– Почему ты не говорил мне этого?
– Чего?
Доминик пожал плечами, а я еще не готов был произнести признание вслух.
***
– Ура!
Доминик бегал по домику, собирая вещи.
– Да, да, да! Наконец-то! Ю-ху!
Я с улыбкой наблюдал, как он натягивает штаны, его нога уже полностью зажила, вчера он потихоньку расхаживал затекшие ноги, разминая мышцы, которые чуть не отлежал, а я принялся за работу. Мы оба отстали от графика, за те две недели без работы, ночь уже показывалась, в целом день стал темнее, но бури миновали, мы благополучно пролежали их в теплой постели.
Через пару дней должны были приехать ребята со станции, поэтому Доминик как раз успевал сходить за пробами и немного обработать их.
Примерно через полчаса, полностью закутанные в шарфы, в очках, хотя солнца не было, но они все равно защищали от снега, и тяжелых походных ботинках мы вышли на мороз. Доминик сразу же натянул шарфик на длинный нос, так, что только очки и торчали из-под шапки, кроме глаз ничего не было видно, а я обходился и так, спрятав только губы. Дорога предстояла долгая, по такому-то морозу, полтора часа мы пробирались по проложенной снегоходом дорожке, и на том спасибо геологам, предварительно связавшись веревкой, чтобы не потерять друг друга, что при усиливавшемся ветре было полезно.
Обрыв, за которым был разлом, казался концом всего света. Вот ты идешь по этой ледяной пустыне, и тут она резко заканчивается. Первобытный страх закрался в мою грудную клетку, мешая дышать нормально, сердце стучало тяжело и громко, отдаваясь в висках звучным буханьем, сердце ледяными клещами сковал ужас. Единственное, что помогало нам, так это потепление ближе к берегу, там температуры всегда были выше. Издалека были видны чайки, и я пытался хоть как-то себя уговорить, живут же эти создания, почему мы должны бояться умереть?
Доминик бесстрашно шел впереди, не запнувшись ни на секунду за весь наш неблизкий путь, что вызывало у меня невольное восхищение, впрочем, как и в любой раз, когда я наблюдал за его работой. Этот человек явно знал, что делает, что показывалось в точности движений, твердости просьб и команд, ведь иногда в такой обстановке счеты шли на секунды.
Ветер нагло поднимал недавно выпавший снег со льда и бросал прямо в лицо, но мы стойко спустились вниз по косой дорожке с обрыва, на последнем маленьком срыве я чуть не упал, но Доминик подхватил меня подмышки и потащил на себя, пока я не стал на твердой земле. Или льду, в нашем случае. Проделав небольшую пробежку, насколько ее можно было назвать таковой в нашей одежде, ближе к разлому, мы остановились, пока не увидели дно самого разлома. Доминик распаковал снаряжение.
– Доминик! – прокричал я.
– Что?
– Ты же не собираешься спускаться? – я схватил его руку, с которой он уже снял перчатку.
Он промолчал, а затем неуверенно кивнул.
– Так надо, Мэтт.
Мое сердце с одним прощальным ударом рухнуло в ноги, и я перестал слышать его громкое и частое биение в своих ушах. Я лихорадочно шептал нечто наподобие «нет, пожалуйста, нет», но Доминик вцепился в мой воротник руками и встряхнул меня, глядя прямо и сосредоточенно в мои глаза.
– Мэттью, сейчас не время. Ты должен проследить за моей страховкой, я быстро возьму пробу, пяти минут не пройдет, как я уже снова буду наверху. Давай, метель поднимается, нужно спешить.
Я кивнул, и с тяжелой душой стал помогать ему надеть экипировку. Он закрепил на скале вертушку и хорошенько вбил металлический кол, закрепляя его, затем, оглядев свою работу и проверив на прочность ногой, достал какую-то флягу, глотнул сам и протянул мне.
– Что это? – я принял питье, и, не дожидаясь ответа, сделал три быстрых глотка. Пищевод будто огнем обожгло, глаза заслезились, и я закашлялся.
– Водка. Давай, цепляй за себя. Страховка. – Он протянул мне канат.
Я с отчаянием смотрел в его глаза. Я гребаный трус, и должен был преклоняться перед бесстрашием Доминика. Я надел пояс, застегнул чуть туже, чем надо, и прикрепил к себе другой конец намотанной на вертушку плетеной веревки.
– Я пошел, – прокричал Доминик, доставая сосуд и закупоренную пробирку, перекладывая их в нагрудный карман, потом взял в руки колышки и молоток и отошел от меня на пару шагов. Я присел рядом с вертушкой и отмотал ее назад. Дом махнул мне рукой, а затем метель прорезал крик:
– Скоро буду, – и он скрылся.
Я чувствовал ледяное дыхание смерти прямо на своей шее. Она будто играла в прятки, подкрадываясь сзади и пугая до чертиков, а потом отступая, будто давая понять, что это не игрушки. Канат натянулся, я сделал еще пару мотков. Стук молотка и ломающегося льда донесся сквозь подвывающую бурю. Он и пяти метров вниз не спустился. Сердце нашлось в груди, то замирая, то снова начиная лихорадочно биться, пока я отматывал метр за метром, про себя молясь, чтобы все было хорошо. Канат почти дошел до конца, с минуту Доминик не натягивал его, видимо, добрался до низа. Я чуть не задохнулся.
Я так и не сказал ему, как люблю его.
Прошло около минуты, каждая секунда тянулась вечность, пока я чуть не прокусил себе нижнюю губу от напряжения, но вот, Доминик дернул страховку три раза, что значило, что можно поднимать. Я стал медленно наматывать на себя, и вот в меня полетела какая-то жестяная кружка, которой, видимо, Доминик набирал злосчастную воду, а затем и сам блондин вскарабкался на поверхность, поспешно отходя от края и снимая страховочный пояс. Я не дал ему продолжить, хватаясь за него руками, прижимая к себе, на что услышал смех в ответ.
– Ты молодец, – Доминик отодвинул шарфик, чтобы коснуться горячими губами моей замерзшей щеки.
Мы быстро собрались и двинулись к обрыву. А там уже до дома дойдем. Вопреки нашим ожиданиям, метель обещала превратиться в бурю, но я уже ни на что не обращал внимания. Мы сделали это! Доминик сделал! Он цел! Пока что. Осадил я себя, когда мы снова обматывались кнутом, чтобы синхронно двигаться по дорожке склона вверх.
На полпути вверх подул сильный ветер, и снег стал заметать нас.
– Быстрее, – прокричал Доминик. – Буря начинается!
Нет. Только не это.
Я взмолился небесам, что ж это такое. Что это за место, которое хочет закопать заживо, поместить в могилу изо льда и снега, погубить жизнь? Не время паниковать, снова я пошел на уговоры с самим собой, как вдруг лед обломился под ногами у Доминика.
– Нет, – заорал я и дернул его на себя, но было поздно, он висел, держась за край у моих ног. Я присел на корточки, страх уступил место сковывающему вены огнем адреналину, когда за шкирку вытягивал его к себе. Только став рядом со мной, Доминик резко обхватил меня рукой за талию и прыгнул вправо.
Мы оба заорали, когда приземлились на другую часть обломанной тропинки, но рано радовались, как говорится. Лед начал обламываться дальше, ветер и снег слепили, заметая очки напрочь, и мы побежали вверх, наплевав на предосторожности, счет шел на секунды. Я ухватился за спасительный обрыв, наметенный снег мешал уцепиться за ранее оставленный колышек, Доминик орал мне:
– Ищи, ищи его!
Победоносный вскрик вырвался из моей груди, когда я нашел его и вытянул себя на поверхность, затем опуская руку Доминику. Но он ее не взял. Кнут натянулся, и я изо всех сил потянул его.
– Доминик!!! Дом!!! Доминик!!!
Его рука ухватила меня за штанину, я ухватился за нее в свою очередь и не без труда вытащил его.
Он побледнел, шарф болтался на шее, перчатка была порвана, а с руки капала кровь.
– Черт, – я вытянул какую-то тряпку из кармана и замотал ему руку.
Оттащив его от края обрыва, я приподнял его, обнимая обеими руками, чтобы он мог отдышаться, но лежать было нельзя. Заметет.
Нас ждал сюрприз получше, правда. Уже спустя минуту нас чуть не скинул вниз сильный ветер, а Доминик все еще задыхался, то ли хрипя, то ли кашляя. Очередной порыв повалил нас на землю за ближайшей горой снега. Доминик закрыл глаза.
– Нет, Дом, нет! – заорал я. – Не спи! Не надо!
Его лицо синело прямо на глазах, только сейчас я заметил отсутствие очков на его лице, потерял, видимо, на ресницах паутинкой лежал снег, на щеках тоже, и даже не таял.
– Не спи! Умоляю! Не спи, Дом! – обезумев, я стал растирать его бледные щеки.
– Ну можно я посплю? Пожалуйста? – слабо протянул он. Мысли путались у меня в голове. «Долго мы так не сможем. Мы должны идти»
– Нет, Дом! – моя выдержка начала сдавать. Мне было безумно страшно.
Не время, как сказал Доминик, но поздно, слезы уже ручьями катились по моим щекам и застывали от ужасного холода.
Вокруг нас бушевала лютая метель, снег поднимался с антарктического льда, вместе с манной небесной в виде снегопада засыпая нас, погребая заживо в этой мерзлоте. Я знал, на что шел, когда соглашался на это задание, но кто бы мог знать, что тут появится он. Такой милый, веселый и обаятельный ассистент-медик, целеустремленный, отважный, который сделал жизнь в холодных льдах Антарктиды, жизнь ради пробы льда и измерения амплитуд повышения температур, в снежную сказку, всего за месяц? Он так и не узнает.
– Мэтти, я еще пять минуток... Я так спать хочу, милый...
– Дом, не спи! Не сдавайся, Дом! Не смей, идиот! – истошно заорал я, истерика накрыла меня с головой, не позволяя нормально дышать, щеки колол лютый мороз, слезы леденели и замерзали прямо на ресницах.
– Дорогой... Мэттью...
Он уже начал бредить.
– Ховард! Доминик! Ты обо мне подумал?! – отчаянно кричал я, тряся его за плечи. Меня поразило осознанием – я ведь так и не сказал ему, что... – Я люблю тебя, Ховард! Только очнись, придурок! Я люблю тебя! Люблю!
– Правда?
Душераздирающий крик вырвался из моей груди.
– Да! Я люблю тебя! Люблю! Только живи! Живи, умоляю, Дом!
Я заставил его глотнуть водки и поднял, абсолютно точно намереваясь выжить.

Продолжение по тегу «фик: В сердце льдов»

@темы: фик: В сердце льдов, Слэш (яой), Психология, ООС, Ангст, POV, NC-17, Mr. Mudak, Hurt/comfort, AU