BellDomer
Muse Fanfiction. От Ангста до Яоя
В Сердце Льдов
Автор: Mr. Mudak
Фэндом: Muse
Пэйринг: Мэттью, Доминик, снег
Рейтинг: NC-17
Жанры: Слэш, Ангст, Психология, POV, Hurt/comfort, AU
Предупреждения: Смерть персонажа, OOC
Размер: Макси, 88 страниц
Кол-во частей: 8
Статус: закончен
Описание:"Человек не может обойтись без звуков, запахов, голосов, общения с другими людьми, как не может жить без фосфора и кальция... А в психике человека, который вынужден вести уединенный образ жизни, наступают очень серьезные изменения. Профессии, связанные с современной техникой, предполагают, что человек ежедневно проводит много времени в одиночестве, и при этом должен сохранять бодрость духа, точность реакции и способность принимать быстрые и правильные решения." © Психология, учебник для ВУЗа

***
Что же, вот мы и остались один на один с прежней рутиной и друг другом. Доминик тут же побежал заливать топливо в генератор и расчищать дорожку, а я бессовестно уселся на диван прямо в куртке, так как помещение было не прогрето, взял тетрадь и стал составлять план.
Теперь мне оставалось только подключить четвертую модель, последний раз прогнать их по площадке, проверить на наличие сигналов и восприятие доменной системы, а потом приняться за микро-модели. Такие тоже были, размером с чашку, совсем крошечные, по сравнению с экспериментальными. Моя личная маленькая гордость, фактически ювелирная работа, по схемам больших моделей, напоминавшая мне сборку часов, любая деталь была важна, и вот, в одной коробке из-под обуви среди слоев паралона лежали четыре маленьких робота, ожидающие своего часа. И в моих интересах было как можно скорее выпустить их на поверхность. Когда я закончу с ними, останется только закодировать чипы по старшинству и уложить по пластиковым упаковкам в комплект.
В промежутках между работой никаких планов не было, совершенно. Все фильмы, которые я загружал на флешку, были уже просмотрены нами, потому придется придумать себе другое занятие. Тем не менее, с тем, как Доминик любил лениво валяться на кровати и разговаривать обо всем на свете, скучно нам не должно было быть. И только когда я услышал, как щелкнула задвижка, и Доминик заскочил в домик, направляясь на кухню, чтобы поставить чайник, я вспомнил. Мы были одни. Тем более, мне удалось раздобыть у медсестры то, что я хотел.
Доминик что-то мычал себе под нос, покручиваясь на пятках, что было признаком хорошего настроения, достал две чашки и закинул туда по пакетику чая. Внезапно меня просто окатило с ног до головы горячим осознанием того, как я скучал по его телу. Воздух в помещении постепенно нагревался, и я стал расстегивать куртку, не отрывая взгляда от Доминика, все еще полностью одетого. Он задумчиво остановился, глядя на холодильник, а затем снова быстрым шагом отправился на веранду. Я облизал губы, взвешивая свои желания и возможности. Доминик вернулся с пакетом в руках, наверняка, принес продукты на ужин. Я снял с себя шарфик и стянул штаны, проходя к своей, или уже нашей, кровати и наклонился, шаря руками под одеялом в поисках треников.
Я чувствовал напряжение еще с улицы, все более явственно проявляющееся в моих резких движениях и неспособности Доминика усидеть на месте. Я, наконец, нащупал ткань, вытянул предмет одежды, выпрямился и повернул голову вправо, глядя через плечо. Доминик уже скинул куртку и шапку, а теперь расстегивал байку, обжигающе глядя на меня, и я вздрогнул.
– Доминик…
Я позволил этой энергии медленно наполнить меня, и сам отвечал ему таким же голодным взглядом.
– Я хочу быть твоим, – напряженная хрипотца его голоса откликнулась покалыванием в моей груди, – сделай меня своим, Мэттью.
В том, как он выбирал слова, как говорил это, было нечто низкое и первобытное. Физическое клеймо, кто взял тебя, тому ты и будешь принадлежать, ты вышел победителем в этой схватке чувств, и должен сделать последнее, чтобы подтвердить принадлежность другого человека тебе. В низости всегда хранилась беспредельная сексуальность, и мои руки покрылись мурашками. Доминик стоял передо мной, разом побледневший, с горящими глазами отдавая не только душу, но и свое прекрасное тело, о котором я так много думал по ночам, которое готов был целовать и боготворить, выводя синусоиды прикосновений раз за разом, клеймя поцелуями, как свое и только свое.
Очевидно, Доминик придавал самому факту того, что я возьму его в самом что ни на есть материальном смысле этого слова большое значение. Большее, чем я когда-либо мог подумать. Его глаза бегали с меня на нашу постель, он порывисто шагнул ко мне и снова остановился.
Я осторожно сделал шаг на встречу. Потом еще один. Он стоял на расстоянии протянутой руки от меня. Я мог просто потянуться и взять его в свои руки, окончательно забрать в себя от всего мира, растворить в себе, взять всего, а потом отпустить, оставив себе незабываемую частичку его в моей душе, моем разуме и теле. Спустя пару неловких секунд Доминик сделал последний шаг и стоял прямо передо мной, наши тела соприкасались от бедер до груди, и я чувствовал его тепло, которым он так желал поделиться со мной. Дрожащей рукой я убрал челку с его лба, он прижал мою руку к своей щеке, и в следующую секунду я целовал его, нежно, осторожно, властно, прижимаясь сильнее.
Эффект замедленной съемки испарился совсем, когда он обхватил мою талию, будто снова впервые, и позволил мне углубить поцелуй. Сердце замерло, и я зажмурился, счастье странным сладким эликсиром разливалось в груди, заставляя пальцы сильнее сжимать его плечи. Он рвано выдохнул воздух через нос, и я осознал, насколько сильно сам хотел его. Это было неизбежно, я поддался мысли, и вот, он уже был в моих объятиях, его холодные не в пример телу руки блуждали по моей спине под майкой, а горячее тело прижималось к моему так идеально, будто бы мы были созданы, чтобы объединиться.
Почти требовательно я сжал его в своих руках, и он задрожал от близости, поцелуй становился горячее, чувственнее в то же время, я не имел моральных сил, чтобы оторваться от его губ, когда медленно наступал вперед, ведя нас к кровати с закрытыми глазами.
Я аккуратно отпихнул Доминика от себя, наконец-то открывая глаза: он сидел на постели и смотрел на меня снизу вверх, его губы слегка покраснели от прилива крови, как и щеки, а глаза блестели в обычном тусклом свете. Я тихо простонал и уселся к нему на колени, укладывая его за плечи на постель. Через пару секунд Доминик уже требовательно запустил левую руку в мои волосы, притягивая вниз для очередной серии наполненных желанием бездыханных поцелуев. Его руки нетерпеливо потянули мою майку вверх, и я оторвался от него, позволив раздеть себя, а потом в свою очередь стащил с него джемпер. Доминик ласково провел по моим еще более взъерошенным волосам и тихо выдохнул.
– Ты прекрасен, Мэттью. Мечта.
Я смягчился, прильнув к его лбу, оставил на нем аккуратный поцелуй. Скользнул губами по его щеке и линии челюсти к шее, пока мое сердце ожило и стало сжиматься от удовольствия, я прикусил кожу его шеи, и он что-то промычал, снова притягивая меня к себе и даря мне полный страсти поцелуй. Я стал так знакомо совершать поступательные движения бедрами, Доминик незамедлительно выгнулся и простонал, голодно посасывая мои губы, пока я тонул в ощущении горячих волн возбуждения, то и дело пробегающих по позвоночнику. Уже знакомая мягкость его кожи была невероятно приятной, когда касалась моей, и я стонал в ответ, когда Доминик страстно посасывал мой язык, мои бедра стали сильнее надавливать на него, мы просто сходили с ума.
Я потянулся к ремню на штанах Доминика, на мне были только боксеры, ведь штаны я стянул минутами, а может и десятками минут, ранее. Время будто остановилось, когда я смотрел на его податливое тело, которое мог довести до дрожи удовольствия. Когда его штаны полетели на пол, я неожиданно перевернул нас, давая ему свободу действий. Он будто очнулся ото сна, отстраняясь и то и дело облизывая губы, а затем так знакомо стал водить языком по моей груди, описывая невероятные фигуры, я вздрогнул, когда его губы остановились на вершине моего соска, и окончательно потерял ход мыслей, когда он стал посасывать его, изредка задевая зубами. Его руки, уже не такие холодные, но привычно прохладные, опустились на мои бедра, и вот, последняя вещь моего гардероба полетела куда-то в сторону.
Он снова оглядел меня этим взглядом с ног до головы, и я смутился, ведь он находил во мне что-то прекрасное.
Снова сердце сладко заболело в груди, и я осторожно обнял его, перекатывая на спину, оказываясь сверху, не напряженно нависая, а закрывая от всего мира. Вот и последний предмет его одежды отправился на пол, и я плотно прижался к нему, чувствуя ошеломляющее тепло его кожи. Плоть касалась плоти, глаза вглядывались в глаза. Доминик осторожно обвил мои бедра ногами. Это казалось новым, странным, ведь раньше мы не делали ничего подобного без одежды, и безумно возбуждающим. Я снова вдавил свои бедра в его, приятное трение было еще более горячим безо всяких преград, и мы стали целоваться, по-другому, безудержно, покусывая губы друг друга и постанывая в голос.
Я оторвался от его губ в очередной раз, перекидываясь на шею, и услышал лихорадочный шепот Доминика: «Мэттью, Мэтт, Мэтт, Мэтт…»
Мое же имя откликалось эхом в голове, я терял контроль над собой, возможно, на долю момента слишком сильно надавливая или касаясь, и Доминик вздрогнул подо мной. Это была не дрожь возбуждения. Это была плохая дрожь.
Не знаю, как я почувствовал это, с эрекцией, прижатой к моему бедру, но незамедлительно перестал посасывать кожу его шеи, отрываясь, чтобы посмотреть ему в глаза. И я был прав. Они не были сладостно закрыты, они были распахнуты в панике, почти в ужасе. Возбуждение никуда не делось, просто разум будто отгородился от реакции тела, и я тихо вопросил:
– Доминик?
Он отчего-то занервничал еще больше, отталкивая меня и соскакивая с кровати. Мое сердце упало куда-то вниз, и я не стал его останавливать, наблюдая, как он натягивает одежду и, выхватив что-то из сумки, выскакивает из домика минутой позже. Я все еще был в шоке, нервно сжимая в кулаках одеяло, пытаясь выкопать хоть какую-то мысль из своего мозга, но голова была безнадежно пуста. Возбуждение причиняло неудобства, пах зудел, но мне было плевать, когда я лег на живот и судорожно сжал одеяло в кулаках. Все произошло слишком быстро и необоснованно.
Я незамедлительно почувствовал свою вину, она разъедала ребра, заставляла мучиться уже через пару секунд после того, как я остался один. Тело все не желало успокаиваться, пылая его касаниями и поцелуями, и я снова подумал о том, как лихорадочно быстро мы начали, и закончили фактически также. Вина была моя и только моя, голова снова опустела, грудь ныла от ощущения потери до боли нужного тепла. Начал-то он, а я… А я как всегда все порчу. Я прорычал в подушку, ударяя кулаком по постели.
Конечно, что бы я ни сделал, он меня простит. Но это нисколько не умаляло моих мучений на тот момент. Почему? Было видно, что он этого хотел, он попросил, он отдался, он… Значит, дело во мне. Но в чем именно? Я не мог понять, как ни старался, отчего еще больше винил себя. Что-то ведь пошло не так, а что?..
Неужели я все же не понимал его настолько, чтобы он доверился мне? Чепуха, я жертвовал ради него буквально всем, даже жизнью, и еще больше, чем жизнью. Мне было плевать на все, я только хотел следовать за ним по течению, помогать, поддерживать и заботиться, что и предполагают отношения. Я не мог поручиться, что когда мы будем в сохранности на материке, в один прекрасный день что-то точно также пойдет не по плану. Он просто оденется и уйдет, оставив меня одного. Боль затуманила голову, и я мысленно обругал сам себя всеми оскорбительными словами, которые только знал. Я опять делал это. Опять накручивал себя, противоречил себе, занимался самобичеванием. Тяжело быть в одиночестве, и я знал об этом больше, чем кто-либо другой.
Я не знаю, прошло пять минут или час, но собрался с мыслями и стал одеваться. Медленно застегнув куртку и засунув ноги в ботинки, я вышел на крыльцо. Дом стоял, спиной к стене домика, в его руках тлела сигарета. Я горько усмехнулся про себя.
– Молодой человек. Сигареты не найдется?
Доминик осторожно перевел взгляд на меня.
– Бери, – протянул открытую пачку.
– Я не знал, что ты куришь.
– Здесь это бесполезно, – ответил он, с каждым словом выдыхая дым и теплый воздух изо рта. – Если не хочешь обморозить руки или губы.
Я не успел и рта открыть, чтобы попросить, как он подставил зажигалку к кончику моей сигареты.
– Но у тебя…
– Это на крайний случай. У Тобиасса как-то попросил.
Он выглядел… разбитым.
Я замер, раскуривая слабо тлеющую сигарету, не зная, что делать дальше. Попытаться разговорить, обнять, или оставить одного? Дом решил вопрос за меня.
– Ты на меня не зол?
Сказать, что я удивился, было все равно, что не сказать ничего. Я-то тысячу раз успел обругать себя за то, что сделал что-то не то, и вот, этот неожиданный обратный вопрос.
– С чего ты взял? Ты же ничего…
Дом посмотрел на меня так, что я умолкнул.
– Ты слишком добр ко мне.
Я даже не запнулся, перед тем, как ответить.
– Я люблю тебя. Конечно же, я считаю, что вина только моя. Но Доминик, пойми… я здесь ради тебя. Чтобы поддержать тебя, если необходимо, чтобы готовить тебе обеды и веселить, когда ты начинаешь загонять сам себя своими мыслями и проблемами. Я поддержу любое твое решение. Знаешь, оно может и к лучшему. Я точно знаю, мы не сможем остановиться, если начнем, а у меня еще довольно много работы. Просто знай, я никогда, никогда, никогда не буду винить тебя в том, что ты считаешь правильным или не правильным, Доминик. Я хочу поддерживать тебя и заботиться о тебе. Разве не это главное в любых отношениях?..
Вдруг его не скуренная даже наполовину новая сигарета полетела куда-то в сторону, и он крепко обнял меня за шею, утыкаясь носом в жесткий воротник моей куртки.
– Просто… я просто помню…
Я затянулся в последний раз, чувствуя тягу забытой привычки, и тоже отбросил сигарету, обнимая его обеими руками, зарываясь в его волосы. Мои руки немели, я второпях забыл про перчатки, но все же стоял, крепко прижимая Доминика к себе и ожидая, когда он продолжит.
– Это было очень больно. Будто разрывали на части… Разбили и собирали заново, приклеивая куски туда, где их не должно быть. Морально было так плохо, что я забыл про всякую тягу к своему же полу, стараясь отвлечься женщинами. Я… я думал, что был готов… но я…
Такой более чем уверенный в себе и в своей правоте, Доминик начинал сбиваться, что-то бормотать, как только приходилось открываться кому-то. Его речь о себе всегда звучала так, будто ему было неудобно рассказывать это, но что-то толкало его вперед, и он продолжал невнятно объясняться. Его интуитивное чутье на эмоции было неоспоримо, но он так смущался, когда дело доходило до того, чтобы объяснить свои чувства.
Я опустил фразы про «я же тебе говорил» и прочее, просто перебивая его:
– Мы сделаем это тогда, когда ты будешь готов. Ты прекрасно знаешь, что без твоего согласия мы ничего делать не будем. И я буду ждать. Это не та вещь, к которой нужно принуждать. Чаще всего, ты просто не получаешь того, чего желаешь, если сразу поддаешься желанию, потому что и сам-то точно не знаешь, чего хочешь, – слова покидали меня так естественно, и я никогда не задумывался, как у меня получалось выразить именно то, что я хочу сказать. Я просто говорил, в моей голове мысли были предельно ясны, злость на самого себя сошла на нет, и логическое заключение, вкупе с осторожным поцелуем в его холодную щеку, покинуло мой рот:
– А теперь пошли внутрь, замерзнем. Я заварю чай, и мы завалимся на диван с какими-нибудь книгами, или просто поспим немного, а с аппаратурой разберемся завтра, ладно?
Доминик слабо кивнул мне в плечо и медленно отстранился от меня, поворачиваясь к двери.
***
Я припаял чип к мини-модели Роннио. Эдду будет его не хватать. Его мы решили поселить в домике, а остальных разобрать. Дни снова проходили один за другим практически одинаково, Доминик почти все время проводил за ноутбуком, писал свою работу, а я, наконец, разобрался с красным непослушным роботом. Доминик все же назвал его Энди, в честь своего единственного лучшего друга, который остался на большом материке.
Я всегда думал, что у такого доброго и общительного человека, как Доминик, много друзей, но оказалось, что это не совсем так. Да, по его словам, у него было много знакомых, с которыми он хорошо общался. Но никого он не подпускал ближе, никому не доверял больше, чем тому парню Энди и мне. Решение свое он объяснил мне человеческой натурой и тем, что, в принципе, большинству людей, которые окружают тебя, твои проблемы не нужны, равно как и переживания, посему незачем зря тратить свои мысли и чувства, если они впоследствии никому не будут нужны, их просто отбросят в сторону, как какой-то хлам. Я не мог не согласиться в этом с ним, я и сам никому никогда не доверялся больше, чем моей первой «девушке» и ему. Оказалось, он считал меня особенным. Мне многие говорили, что я умел слушать. Чаще всего даже родные, родители, братья и сестры не умели слушать и понимать. Они могли выслушать, но никогда не цеплялись за причину того, что именно вызвало такие эмоции у человека. И когда у меня случился срыв тогда, я бубнел про то, что, должно быть, Доминик считал меня эгоистом и сумасшедшим, и ему уже тогда показалось, что я цеплялся за это самое нутро. И он был вовсе не против.
Я никогда не лез в душу. И с Домиником тоже. Мы таким чудесным способом узнавали друг друга: из практически детских шалостей, из многочисленных дневных и ночных разговоров, никогда не принуждая друг друга говорить что-либо. Познавали все просто и непринужденно. За столько месяцев бок о бок мы сразу же перешли к самой сложной части отношений, к сожитию.
Мне всегда нелегко давалось жить с кем-то, привыкать к чужим валяющимся носкам, дурным и странным привычкам… И, наконец, я понял, в чем дело. Дело в том, с кем именно ты живешь. С задиристым ловеласом, от которого тебе нужен только трах, с женственным, но таким занудным, хоть и преданным человеком, или же с Домиником, милым, обаятельным, общительным, видящим во всем плюсы, своеобразным солнцем…
Я слишком превозносил его, строил ему пьедестал, в котором он не сильно нуждался. Хотя откуда мне знать. Я любил. Какой тут может быть объективизм.
***
Я так рвался выполнить всю работу, что через неделю не смог утром встать с постели. Доминик приободрился за эти шесть дней, даже набрал немного веса, потому что почти все время сидел внутри и никуда не выходил. Я просто хотел, чтобы он больше отдыхал, но мое желание обернулось против меня, и я понял, что не могу оторвать чугунно-тяжелой головы от подушки. Беспокойно заерзал, понимая, что если сейчас не пойду и не залью чертово топливо, то мы замерзнем. Едва сел в постели, простонав от неожиданной боли в голове.
– Ложись обратно, – послышался спокойный голос откуда-то сбоку.
Доминик лежал на диване, закинув ноги на низкую спинку и читая какую-то книгу, мою, по всей видимости. Скопление звезд на обложке выдавали автора книги. Не думал, что Доминику может понравиться Стивен Хокинг. Голову снова пронзила резкая боль, и я рухнул в постель.
– Который час?
– Полпервого дня.
– Что?! – я снова попробовал сесть, но теперь вместе с головой гудело все тело.
Доминик поднялся с дивана, откладывая раскрытую книгу обложкой вверх, и покачал головой.
– Сказал же, лежи. Я все сделал.
– Моя голова, – простонал я, зажмуриваясь. Ощущения были не из приятных. – Доктор, я умираю?
Я почувствовал, как он садится рядом со мной, потом осторожно целует в губы и прикладывает холодную руку к моему горячечному лбу.
– С такими нагрузками и загнуться недалеко. Чувствую себя, как в первую неделю нашего знакомства, – Доминик отчего-то хмыкнул, а затем как-то огорченно вздохнул. – Сильно плохо?
Я медленно приоткрыл один глаз.
– Голова раскалывается и все тело гудит.
Доминик взял обе мои руки в свои и стал поглаживать их, его касания приносили приятное облегчение.
– О, так гораздо лучше, – я расслабленно закрыл глаза, а он тихо рассмеялся.
– Банальное переутомление. Просил же тебя, нужна помощь – говори. Упрямец, – обвинительное слово из его уст звучало, как самое ласковое прозвище. – Мы вчера только обедали и ужинали вместе. Ты думаешь, это нормально?
Его руки перебрались на мои плечи, легко растирая кожу, и я не сразу сообразил, что он закончил говорить.
– Что?
Дом широко улыбнулся, и у меня в груди что-то опять перевернулось и сжалось. Если бы мог, сжал бы его в объятиях, насколько хватило бы сил, но их, увы, не было совсем.
– Я говорю, мы с тобой вчера только два раза виделись, это ненормально.
– Ну да. Я просто хотел быстрее закончить работу на площадке. Тогда мы будем сидеть внутри столько, что я тебе надоем.
Левая рука Доминика зарылась в мои волосы.
– Не говори ерунды, – он прильнул к моим губам. – Ты такой импульсивный, то работаешь, то не работаешь, – проговаривал он между поцелуями. Я потянулся к нему, чтобы получить нормальный поцелуй, но боль снова резко ударила по голове, как обухом, что я сморщился и проскулил.
– Садись, – он приобнял меня за плечи правой рукой, левой подкладывая мне под спину несколько подушек. – Осторожнее.
– Обожаю, когда ты такой заботливый.
– Чтобы получить мою заботу тебе не обязательно работать до потери пульса. Сейчас травяного чая заварю, сиди спокойно.
Я слабо рассмеялся и снова сморщился от приступа боли.
– Что ты, я тут марафон пробежать собирался, пока ты чай делаешь.
– Дурак, – беззлобно проворчал под нос Доминик.
– Я все слышал.
Он ничего мне не ответил, только улыбался, насколько я мог видеть, и насыпал чего-то в большую чашку. Я прошелся взглядом по его рельефным рукам, плавной линии плеч, красивой шее и вздохнул. В последнее время я не часто думал о том, как соскучился по его телу. Работа удивительно отвлекала и занимала мысли. Вот уже на моей площадке бегали пять роботов. Младшего я назвал Крисом. Думал над именем всю ночь, честное слово. Они мне как дети были. Кто-то говорит, что я больной или сумасшедший, но сколько сил и попыток я потратил, чтобы разработать их! Роннио с Эддом и Энди с Киром уже осуществляли распаковку самостоятельно, а Кристофер был одинок. Он лишь контролировал уровень сборки и был своеобразной матерью Терезой, у него в ящике для распаковки были детали для починки других и всякие инструменты. Все-таки, это была отличная идея…
Доминик пощелкал пальцами у меня перед глазами.
– Знаешь, ты, конечно, безумно привлекателен, когда на твоем лице это задумчивое выражение, но я итак очень скучал по разговорам с тобой.
Я перевел взгляд на него, чувствуя себя виноватым.
– Извини.
– Есть не хочешь?
Я покачал головой.
– Чуть позже, может быть. Тебе что-нибудь приготовить?
– Сиди уже, – Доминик забрался на кровать, устраиваясь рядом со мной. Эти его серые штаны трико были какие-то очень обтягивающие, и трудно было на моем месте не посмотреть на его пах. В притворном возмущении Доминик охнул, прикрываясь одеялом.
– Невежа, – высоким голосом воскликнул он, и мы рассмеялись. – Как голова?
– Лучше, – честно признался я, за что получил поцелуй в щеку.
Доминик положил какое-то полотенце мне на колени, а потом взял с тумбочки большую чашку и передал ее мне.
Я не любил паузы в разговорах, потому что сразу же начинал думать о работе или скучать.
– Давай в вопросы поиграем что ли?
Доминик рассмеялся.
– А что? Идеальный вариант.
Он почесал щеку, затем с улыбкой уставился на меня.
– Чего молчишь? Спрашивай.
– Твое любимое телешоу?
– Только не смейся, – Доминик проследил, как я отпил немного чая.
– Не буду. – Я поставил теплую кружку на полотенце, грея о нее руки.
– Я думаю… проект Подиум.
– Что? – прыснул я, потом вспомнил свое обещание и замолк, но мои плечи все еще тряслись в приступе смеха. – И это я тут гей.
Доминик беззлобно ущипнул меня в бок и хмыкнул.
– Знал, что ты будешь смеяться. Я люблю моду, – я молчал, а Доминик, сообразив, что я ожидаю объяснений, быстро прибавил: – во избежание дальнейших издевательств я воздержусь от всяческих объяснений.
Я с видом «ну, ясно» покачал головой.
– Валяй.
– У тебя есть любимое хобби, о котором я не знаю? Кроме чтения книг и починки всяких вещей, допустим.
Я мысленно вернулся в свой гараж в Кембридже. То, чем я занимался дождливыми вечерами, то, что я любил так же сильно, как и свое техническое детище…
– Ну, я играл на гитаре…раньше.
– Правда? – Доминик оживился. – А почему раньше? Сейчас ты уже не играешь?
Я сам не знал, почему использовал именно такой оборот… Раньше. Но не сейчас.
Моя гитара. Большая, более объемная, чем обычная акустическая, концертная гитара, которую я в свое время купил за 100 евро, и не разу не жалел о том, что потратил на нее в то время для меня большую сумму денег. Она пережила самые бурные вечеринки и тоскливые вечера, из-за нее на меня заглядывались девушки, но играл я от души только для Лилианы. Она была такой незаметной, но все же неотъемлемой, естественной частью моей жизни. Я любил свою гитару, с мелкими трещинами на корпусе и крепким изящным черным грифом.
Взгляд Доминика вернул меня в реальность, и я просто пожал плечами.
– Тем не менее, я очень люблю музыку.
Мы помолчали.
– Теперь ты.
– Точно, – я отпил еще немного чая. – Я никогда не видел, чтобы ты слушал музыку, хоть у тебя и есть айпод. Какую ты музыку предпочитаешь обычно?
– Рок конечно, – Доминик немного мечтательно вздохнул. – Я обожаю Queen. Это была наша с отцом любимая группа. Но я могу послушать и электронику, исключительно под настроение. Ладно, – он постарался приободриться, но, видимо, у него в жизни тоже бывали тяжелые потери. – Ты никогда не говорил мне, откуда ты родом.
– Кембридж. До сих пор там живу. А ты?
– Стокпорт, – он улыбнулся. – Жаль, что мы не встретились раньше.
– Да, – вздохнул я, хоть и в какую-то из бессонных ночей под боком у Доминика пришел к выводу, что все было бы совсем иначе, встреться мы в обычном пабе или просто на улице.
Мы могли просто не заметить друг друга. Меня не заметить было легко, а у него бы тогда была бы какая-нибудь девушка, и ему бы уж точно не захотелось разговаривать с чудаковатым психом о технике. Но здесь, вроде как, выбора не было у нас обоих.
Игра была позабыта, и мы просто смотрели друг другу в глаза. Я одним глотком допил остатки чая и отставил чашку на пол, рядом с постелью. Доминик положил подушки ровно, притягивая меня к себе в объятия.
– Давай поспим.
Я лишь расслабленно кивнул, сильнее прижимаясь к его теплому телу.
***
Когда я проснулся, Доминик что-то активно печатал, сидя рядом со мной на кровати. Я почувствовал прилив сил, голодный желудок урчанием заявил о себе.
– Который час на этот раз? – здесь время по солнцу определить было не реально, потому что оно уже зашло, и появится еще не скоро.
– Ты поспал пару часов. Почти пять вечера.
– Ничего себе пару часов. Чувствую себя гораздо лучше.
Доминик отчего-то прямо светился, наклоняясь ко мне и целуя в нос.
– Что-то случилось?
– Ребятам со станции звонила моя мать. Она выздоравливает. Деньги с того проекта геологов пошли ей на операцию, я тебе уже говорил об этом. Так вот, все прошло даже лучше, чем ожидалось.
– Поздравляю, – я закрыл ноутбук, притягивая его к себе за плечи и целуя.
За окном снова бушевала метель. Ветер свистел по стенам домика, создавая своеобразный фон нашему поцелую, который ожидаемо затянулся. Я чувствовал, как он делится своей радостью со мной, и робкая мысль стучится в разум. «Неужели все наконец-то налаживается». И все вроде бы налаживалось. На самом деле.
Доминик часто дышал, отрываясь от меня и утыкаясь носом мне в щеку.
– Ты бы ей понравился. Я обязательно вас познакомлю.
Я усмехнулся, водя руками по его спине.
– Ты бы тоже понравился моей бабушке. Она все время ругала меня за беспорядок. Консервативная, типичная английская леди, но такая добрая.
– Она тоже живет в Кембридже?
– Она умерла, когда мне было двадцать.
Он поднял голову, чтобы посмотреть мне в глаза, серая радужка огорченно блестела в тусклом свете.
– Мне так жаль. А родители?
– Отца я не знал никогда, а мамы не стало, когда мне было восемь.
Я почувствовал, как он до хруста сжимает меня в объятиях.
– Прости.
– Ничего, Доминик. Жизнь и не должна быть простой. А что случилось с твоим отцом?
Он вздохнул.
– Разрыв сердечной мышцы, внутреннее кровотечение… Это случилось всего пару лет назад.
Я молча прижимал его напряженную фигуру к себе, пока не почувствовал, что он начинает расслабляться. Утробное урчание моего желудка заставило Доминика усмехнуться.
– Сейчас принесу чего-нибудь поесть. Лежи только, не вставай.
Я вздохнул, откидываясь на спину. Можно было и полежать, чтобы не волновать его.
***
- О, черт, – простонал Доминик.
Воздух вокруг нас быстро нагрелся, одеяло валялось на полу, а простыни были скомканы под ним. Вес его ног приятно давил на мои плечи, пока я старательно двигал головой, доставляя ему удовольствие. Очередной стон прошелся электрическим разрядом по моему телу к напряженному паху, и я промычал в ответ, высвобождая его тяжелую эрекцию и языком прокладывая путь ниже.
– Ты же не со… О боже! – вскрикнул Доминик, когда я стал обводить языком его сжавшийся анус. – Черт побери.
Я попытался протолкнуть язык хоть немного вперед, но куда там.
– Доминик.
– Мэттью… давай же.
– Могу я…
– Да! – он покрутил бедрами. – Что угодно!
Я подозрительно посмотрел на него, но никаких признаков беспокойства на его лице не было и подавно. Его слегка загорелое тело, с которого даже за полгода нахождения здесь не смылись солнечные поцелуи, распласталось на смятых простынях, на его лбу блестели капельки пота, рот приоткрыт, а грудь вздымалась в тяжелом дыхании. Я облизнул губы, наслаждаясь немного соленым вкусом его смазки. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, ловя каждое мое движение, и при виде этого простонал.
– В этот раз… возьми меня.
Я не стал переспрашивать. Я нырнул под его правую ногу, чтобы нашарить сумку под кроватью. На ощупь достал из бокового кармана тюбик и торжественно вручил его Доминику. Он прищурился, читая надпись.
– Вазелин? – в следующую секунду он громко рассмеялся, а я, притворно возмущаясь, произнес:
– Знаешь, к каким аргументам мне пришлось прибегать, чтобы Линда дала мне его? Да и вообще, не думаю, что смазка для полярников – веешь первой необходимости.
Доминик посмотрел на меня, широко улыбаясь.
– Убедил.
Я осторожно провел пальцами по его щеке, затем целуя его губы.
– Я думаю…
– Я тебе доверяю. Хватит думать уже.
Несмотря на его стремление продолжить, я закончил предложение:
– Я все еще думаю, что ты слишком торопишься. Хотя бы с прелюдией, – я поводил носом по его груди, легко задевая губами соски, и стал спускаться вниз с поцелуями, выцеловывая графики зимних температур на его коже. Опустился до светлых волос на паху, медленно обходя их, прикусывал кожу на бедрах, и дыхание Доминика сбивалось, он беспокойно ерзал под моими еще более горячими, чем обычно, руками.
– Если ты не поторопишься, то пропустишь все самое интересное, – рассмеялся Доминик, а я только улыбнулся в ответ:
– У нас еще столько времени, – и обхватил губами его член.
Я положил его руку себе на голову, позволяя выбрать скорость, подходящую ему. Вторую он запустил в мои волосы сам и резко выдохнул, пытаясь удерживать стоны, рвущиеся наружу, в себе. Я закрыл глаза, двигаясь в том довольно быстром ритме, к которому он отчасти принуждал меня, и промычал. Он простонал, и уже не мог больше сдержаться, мое имя, вперемешку с другими словами, словами доверия и ласки, судя по тону, потому что содержания я не мог уловить, как бы ни старался. Мысль ласкать себя даже не пришла мне в голову, казалось, я просто погрузился в эфемерное пространство, где существовали только две стороны, боли и удовольствия, и мы тонули во втором, по тонкой грани обходя первое.
Я замедлился, и Доминик не стал настаивать на продолжении, только лишь недовольно простонал. Я усмехнулся, с хлюпающим звуком высвобождая рот, и он уставился на мои губы.
– Поцелуй меня. Поцелуй меня этими губами, – улыбнувшись своей догадке, я потянулся вверх и провел пальцем по его губам, вместо того, чтобы накрыть их своими, но он все равно довольно сощурился, и стал посасывать кончики.
Другой рукой я нащупал слева от нас тот самый тюбик, все-таки отнимая руку от губ Доминика и целуя его вместо этого. Мы молчали, отдавая незримую дань тому, что должно было вскоре произойти, и наслаждались контактом губ, шумна дыша, пока я смазывал пальцы нашей «смазкой». Доминик вздрогнул, когда я коснулся холодными пальцами там, где было пленительно горячо, я впился в его губы более настойчиво, низ живота сладостно тянуло от осознания того, что последует за этим, но ставил его удовольствие превыше всего, потому старался не торопиться. Доминик беспокойно заерзал подо мной, когда я ввел палец полностью, вздыхая от ощущения безумного тепла и тугих мышц.
– Ты читал мой «дневник», – я выделил кавычки голосом, горячо дыша ему на ухо.
– Да, – он задыхался от ощущений, когда я стал проталкивать второй палец с большим успехом.
– Тебе понравилось, что я хотел сделать с твоей прекрасной, обтянутой штанами задницей?
Доминик простонал громче, чем когда-либо в течение этого вечера, и было непонятно, реагирует ли он на то, что я развожу пальцы внутри него в стороны, растягивая, или на мои слова.
– Я думаю, что понравилось. Каждый раз мне хотелось завалить тебя прямо на диване и заставить кричать…
– Я готов, – тихо-тихо прошептал он, я поразился эмоции, плескавшейся в его глазах. Серые, с примесью то ли голубого по краям, то ли зеленого у зрачка, такие очаровательные и доверчивые.
Я посмотрел в эти глаза и поклялся небесам, что по моей вине он никогда больше не будет страдать. Мне так нужен был друг, любовник, тот, с кем я мог бы разделить ношу своей профессии и монотонной жизни. И я никому не собирался его отдавать. Никогда. Я был один, все это время, и иногда, по вечерам, убить был готов за то, чтобы придти домой и обнять кого-нибудь. Пусть все было бы не так легко, пусть бы даже мы ссорились, раня друг друга словами, но я ни за что на свете не отпускал бы этого человека. Он был нужен мне до боли.
Но Доминик не такой. Он именно тот, в ком я так нуждался. Кто-то, кто достоин того, чтобы о нем заботились, ласкали словами, доказывали любовь делом. Кто-то, кто мог отдавать, несмотря на то, что я все беру и беру, и меры мне нет. Но я сумел бы расплатиться. Ради него, я бы с радостью научился. Жертвовать собой или обстоятельствами, доверять и узнавать о нем что-то в ответ. Те мелочи, которые так хочется знать, все до единой.
Чтобы по ночам любить его. Знать с точностью до касания, до поцелуя, как, сколько и где. Доставлять удовольствие, отдавать больше, чем брать, любить и шептать слова доверия на ухо. Верить и зарабатывать доверие заново после мелких бытовых ссор.
Идеал поглощает быстро, заставляет вглядываться в мелочи, которые нужны были только мне. Так ли это на самом деле, мне предстояло еще выяснить.
В значимом молчании я достал из него пальцы, но он никак не среагировал на потерю, только вглядывался в мои глаза, напряженно ожидая. Я расположился между его ног поудобнее, направляя себя в него.
– Можно?
Он только кивнул, зная, что я спрашивал про его моральное состояние, а не физическое. Я толкнулся, зажмуриваясь. Это чувство, которое я не ощущал так давно, удовольствие от окружающего, казалось, со всех сторон тепла. Я был больше, чем наполовину в нем, когда он открыл глаза и простонал.
– Хорошо?
– Горячо.
Резким движением бедер я вошел до конца. Глаза Доминика были широко распахнуты от ощущений, но он не думал делиться ими со мной.
– Боже… двигайся, – лишь протянул он.
Я знал, что это было больно. Сам я получал гораздо меньшее удовольствие от той роли, в которой сейчас был Доминик, хотя в моей молодости я был хрупким, даже женоподобным, с торчащими тазобедренными косточками и ключицами. Годы работы сделали меня более статным, но удовольствия от пассивной позиции я стал получать гораздо меньше, когда попробовал себя в другой роли. И я любил эту роль.
Даже если Доминик был таким же, то выходов из положения было полно. Но пока что я наращивал темп, а его лицо медленно оживлялось, он уже не был застывшей идеальной восковой фигурой, он плавился от моих касаний, обхватил меня руками и ногами, шепча на ухо:
– Быстрее.
И я был рад исполнить его просьбу.
Скрип кровати и звук соприкосновения кожи слились с тихим завыванием метели снаружи, составляя симфонию нашего уединения. Он вцеплялся в меня, как в последнюю надежду, в страхе, в наслаждении и в боли. Боль тысячами разных оттенков заставляла его метаться головой по подушке, и он чувствовал. Это, пожалуй, была самая прекрасная часть нашего занятия… сексом? Любовью?
Мы спасали друг друга.
Спасали от этого вечного снега, оседающего на поверхности и превращающегося в лед, который был так опасен. От метели и бури, от порывистого ветра и непогоды, которая могла унести, закружить, как куклу, и погрести глубоко подо льдом. От холода, который отнял столько жизней, морозил кожу, пощипывал, кололся, грозясь парализовать.
От отчаяния. Вот самая опасная из всех бед. Ты можешь сторониться метелей и просиживать морозы у огня, но никогда, никогда ты не сможешь спокойно смотреть на ледяную спокойную пустыню под ярко-голубым или темно-синим небом. Она вселяет в тебя отрешенное чувство. Ты один на один с этой стихией, которая притаилась, выжидая своего часа.
Вдвоем нам никогда не было страшно настолько, что мы теряли из-за этого разум.
Зато мы теряли разум друг в друге. Влечение переросло-таки в зависимость, и я не мог остановиться, двигая бедрами в таком темпе, что, казалось, кровать под нами может не выдержать и развалиться. Стоило только закрыть глаза, как эмоции сразу же воронкой уносили в непонятную темноту, я чувствовал необычайно горячие руки Доминика, сжимающие до синяков кожу моей спины. Я заставил себя открыть глаза, и посмотреть на напряженное лицо Доминика в отблесках настенной лампы, освещающей нас слабым светом. Он то и дело приоткрывал рот, дыша, будто утопающий, жадно отбирая у меня воздух. Но по инстинкту он вдруг распахнул глаза, натыкаясь на мой взгляд, которым я выражал всю свою признательность и обожание, и простонал. И снова, будто прорывая плотину, он не смог остановить поток стонов и вскриков, и меня окатило обжигающей волной.
Ладони Доминика сползли на мои плечи, когда я отклонился и стал медленнее, но сильнее двигаться. Один раз вышел из него, но затем тут же вошел до упора, и он простонал, даже немного жалостливо, содрогаясь. Я продолжил, опираясь теперь руками на постель по обе стороны от его головы, чуть выше плеч, стараясь не потерять удачный угол, а рука Доминика скользнула между нами, чтобы помочь себе.
Услышав очередной полувскрик, я простонал:
– Я так долго не продержусь.
Доминик замотал головой.
– Кончай! Кончай, Мэттью!..
Я впился в его губы, снова ускоряя движения, тепло, медленно накрывающее все тело, волнами исходящее от паха, поглощало полностью. Мне хватило минуты, чтобы потерять разум от удовольствия, рвущегося наружу, и мой голос стал хриплым от стонов. Доминик метался подо мной, как в лихорадке, то больно хватая меня свободной рукой за шевелюру и притягивая для поцелуя, то снова сжимая мое плечо. Он не мог контролировать силу прикосновений от удовольствия, которым я щедро делился с ним, и прокусил мне губу, когда мои бедра стали двигаться аритмично. В апофеозе своего наслаждения я вдавил последнюю горячую каплю внутрь него.
– О, боже, – вырвалось у него, а я, не обращая на боль в губе, ринулся вниз, откидывая его руку и заменяя ее своими губами.
Он простонал от удивления, когда почувствовал, как я проникаю в него пальцами, чтобы ощутить вязкое, вытекающее из него доказательство моего удовольствия. Спустя минуту Доминик безудержно кончил с последним громким стоном, хватая меня за волосы и заставляя принять все, что дал мне.
Я улегся прямо на его разморенное тело, уткнувшись носом в его шею, а он снова запустил руку в мои волосы. Теплота успокаивала, завывания ветра казались колыбелью для истощенного разума, и я быстро заснул, убаюканный его восстановившимся через пару минут дыханием.
***
Когда я открыл глаза, меня не слепил яркий дневной свет, а из окна не было видно солнца и неба. Из окна не было видно вообще ничего. Это было так странно. В потемках я нащупал выключатель и щелкнул им, чтобы включить лампу и встретиться с внимательным взглядом Доминика. Я дернулся от неожиданности, не зная, как вести себя, но он только вздохнул, как мне показалось, счастливо, и придвинулся ближе, прикладываясь ухом к моей груди на своем привычном месте.
– Мне кажется, стало холоднее. Причем намного. А еще только девять утра, – собранно рассудил Доминик, пока моя рука привычно легла на свое место меж его лопаток.
– И чего я проснулся в такую рань? – подумал я вслух, и Доминик беспокойно заерзал на мне, просовывая одну холодную ногу между моих.
– Ты сделал инстинктивно правильный выбор, потому что после вчерашней бури мне страшно открывать дверь одному.
Я вздохнул, не переставая размеренно поглаживать его спину.
– Ничего не болит? – спокойным тоном спросил я, абсолютно серьезно, и Доминику пришлось приподняться на локтях, чтобы посмотреть на выражение моего лица и определить, было ли это изречение шутливым.
– Пока что нет, – он снова улегся на меня, перед этим напоследок смерив проницательным взглядом серых глаз.
– А мне болит. Спина, – на что Доминик только промычал «оооу», размещая пару поцелуев рядом с моим соском.
– Жертва коварного полярника. Злой медик замучил тебя, – бормотал Доминик, обводя носом несчастный бугорок, затем приподнимаясь и ведя по коже к другому.
Я не хотел выбирать развитие событий своим ответом, потому просто молчал и хихикал.
– Ну, ничего. Волшебный вазелин, из-за которого у меня задница на мокром месте все утро, думаю, поможет твоей спине, – Доминик поцеловал мою грудь еще пару раз, а затем неожиданно подложил ледяную руку мне на спину, когда я выгнулся навстречу.
Я зашипел от неожиданности, хватая его за запястья, и потянул на себя, заставляя лечь прямо на меня.
– Я думаю, там виноват не вазелин, – после этих моих слов Доминик мстительно вонзил зубы в мое левое плечо. – Ай!
Блондин мстительно хихикнул.
– Отпусти.
Высвободив его запястья, я тут же обернул руки вокруг его пояса, переворачиваясь и прижимая его к постели.
– Ммм…
– Да. – Я поцеловал его в губы. – Каждый раз, когда мы будем спорить, все будет заканчиваться именно в таком положении.
Он тихо рассмеялся.
– Я согласен. Вчера было… – он стал покусывать губы, в попытке найти наиболее точные слова, чтобы описать свое состояние, но как всегда не очень преуспевал в этом, еще больше запутываясь. – Было так странно. Не иметь тебя в себе, я имею в виду, после. И как-то… ныло. Очень. Но теперь… теперь ничего.
Его губы изогнулись в улыбке, искренней и широкой, и я не удержался, еще раз прикладываясь к ним, пробуя осторожно, как дорогое вино.
– Вот и хорошо… А теперь давай вставать. Нужно же как-то выходить. Да и приборы выкапывать из снега придется.
Я разорвал приятный контакт кожи и сел, свесив ноги с левой стороны постели. Заботливые и холодные руки Доминика легли на мои плечи, легонько массируя, пока я натягивал на ноги первые штаны.
Их требовалось двое или трое, чтобы не замерзнуть. Мне-то было все равно, я всегда был горяч, судя по температуре тела, а вот Доминик мерз постоянно. Его руки были холодными даже тогда, когда ему самому было не холодно. Это было странно, учитывая то, во сколько одеял мы укутывались по ночам, но он все равно прижимался ко мне во сне, ища то ли тепла, то ли спокойствия. Не то, чтобы я был против…
Одевшись, мы с Домиником проскользнули в маленькую веранду. Я сразу же взял две лопаты и протянул одну ему.
– Как ты думаешь, может, сказать ребятам, чтобы приехали, помогли разобраться со снегом на площадке. Не мешало бы проводку снять, она там хорошая, жалко оставлять, все равно никому не пригодится, да и…
– Мэтт…
– Что?
Доминик указал на дверь.
– Не двигается. Совсем.
– Ну-ка… – я отставил лопату в сторону. – Ты тяни за ручку, а я немного вдавлю внутрь, моей силы хватит, а прокладка эластичная, – Доминик кивнул, и мы ухватились за дверь. – Давай, раз...два…три!
Дверь с трудом отъехала в сторону, а нам под ноги обрушился сугроб. Доминик присвистнул.
– Давно я такого не видел.
Мое сердце будто ледяной цепью сковал страх. Дверь отъехала всего наполовину, но все равно, перед нами не было ничего, кроме снега. Просто снежная стена.
– Что делать будем? – ошарашено прошептал я.
Доминик потер лицо руками в нервном жесте.
– Предлагаю вернуться, поесть, потому что сил нам понадобится немало, чтобы пробиться, а потом придется разобраться с окнами.
– Думаю, таскать все это не придется, – мой мозг эгоистично радовался новой теме для размышлений. – Эдда активизирую, он потаскает снег за нас. Только все-таки нужно будет дорожку откопать.
Конструктивный Доминик, истинный профессионал, и я, готовый помогать и предлагать, мы могли решить любую проблему вместе. Он снова улыбнулся мне, но в его глазах все еще мелькала озабоченность.
– Мы прорвемся. Всегда прорывались.
***
Несмотря на постоянную непогоду, больше таких инцидентов со снегом не случалось. Я теперь все время сидел внутри, выходя только когда порывистый ветер немного успокаивался, чтобы закинуть снега в бойлер и немного расчистить Доминику дорожку. То, что события шли своим чередом, в стороне от небольших изменений в трудовой деятельности, еще не значило, что я не волновался, глядя из окошка, как Доминик уходит в темную снежную пустыню. Дни становились темнее, температуры холоднее, ветра порывистее, но наши отношения, наоборот, нагревались и вскипали, подобно воде на огне.
Вот и сейчас я просто сходил с ума, прижимая полураздетого Доминика к стене около своих полочек с безделушками, целуя и нещадно кусая его шею. Одна нога, со свисающими с нее штанами, была закинута на мой бок, другую я нетерпеливо приподнял, помогая ему обхватить меня покрепче.
– Я хочу тебя. Прямо сейчас.
Мой Доминик рассмеялся, но тут же простонал, когда я стал медленно вдавливать свои бедра в его. Три слоя одежды разделяли чувствительную кожу, но ткань придавала приятное ощущение трения, и Доминик, не выдерживая ни секунды больше, стал подаваться мне навстречу.
– Мэтт… Мэттью, мне нужно… стой. Остановись. Мне нужно сходить снять показания, я вернусь через пятнадцать минут, – задыхался блондин. – Пожалуйста, иначе я не уйду.
Его слова настолько расходились с тем, чего хотело его тело, подаваясь на мои касания, что я усмехнулся и резко замер, позволяя Доминику расцепить ноги. Кто бы мог подумать, что мы так подойдем друг другу в этом плане?
Да, здесь было одиноко, не хватало тепла и общения, до того, как он приехал, но я никогда, никогда так сильно не желал близости, как когда был в его обществе. Жизнь на полюсе в ее рабочих аспектах ничем не отличалась от обычной на большом материке, но когда ты долго находишься в изоляции, тебе перестает хотеться чего-либо вообще. Ты забываешь о том, что нужно чаще делать банальные вещи, вроде бритья или уборки, потому что жизнь в одиночестве только твоя, и никто не может ни осудить тебя, ни упрекнуть. Желание – самый непосредственный аспект этой закономерности. Кого можно хотеть, когда твои мысли заняты работой, а в радиусе десяти миль ни одного живого существа? В итоге, ты просто смиришься. На нет один ответ, скажет тебе подсознание и будет право. Но когда твое устоявшееся одиночество вдруг нарушается присутствием кого-то теплого, живого и со своими правдами/неправдами, то невольно начинаешь хотеть общения. Потому что есть с кем. Потому что есть ради чего.
Доминик спокойно собрался и ушел, а я по привычке натянул штаны и пошел смотреть, как он шагает по сугробам в сторону площадки, пока видимость совсем не пропала из-за ветра, который поднимал только что выпавший снег со льда плотной завесой, отгораживающей тебя от того, что ждет впереди.
Как обычно, мной овладело смутное волнение, но я постарался задавить его в корне, отправляясь обратно, так как всего за пару минут в плохо изолированном маленьком помещении продрог до мозга кости. Чайник вскипел неожиданно быстро, я, будто застыв в своих мыслях, медленно заварил себе чаю.
Мысли, как обычно, все до единой крутились вокруг него. Поэтому поэты часто называли любовь болезнью, хотя в моем случае это была скорее одержимость. Он, наверное, и правда любил меня. В спокойной обстановке вдумываясь в это, я замечал гораздо больше аспектов, которые подтверждали то, что я получаю больше доверия, чем, как мне казалось, заслуживаю. Еще не остыв от событий пятиминутной давности, я задумался о недавно появившемся сексуальном пункте наших отношений. Конечно, презервативы здесь никто не выдавал, вдобавок к экипировке, но было столько других вариантов…. Конечно же, мы все проходили определенный медосмотр, сдавали анализы, поэтому опасаться можно было только за моральную сторону того, доверял ли он мне настолько, чтобы позволить заниматься с ним сексом и, что казалось смешно, но немаловажно, кончать. Да, не я ведь должен был потом весь день ходить с этим ощущением, которое уже, признаться, подзабыл.
Доминик стирал мои носки. Когда он успевал, для меня, честно признаться, было огромной загадкой. Хотя, в те моменты, когда я поглощен работой и думаю, что прошла всего пара минут, а на самом деле полдня, можно было собрать ракету и описать вокруг Земли показательный круг, и я бы не заметил. Это была значимая часть, Доминик считал нужным разделять не только рабочие обязанности, но еще и такие, которые составляют часть любых отношений. В нем, наверное, долгое время скрывался перфекционист, он вечно укладывал постиранные носки и майки в ровные стопочки, протирал за мной стол и мыл посуду. Постель я вообще никогда не застилал, наверное, за время, когда еще жил один, но для Доминика наведение и поддержание порядка было таким легким и естественным процессом, что я почти завидовал ему, ощущая, что мы дополняем-таки друг друга во многих смыслах. Это заставляло мое сердце радостно ныть в груди, а улыбку поселиться на лице.
Незаметно для самого себя, я прикончил вторую кружку чая за день, и заварил еще.
Все же, наша жизнь не так уж и сильно изменилась с внесением в нее телесной близости, как я предполагал. Странным было то, как естественно у нас получилось влиться и в это, и я почти боялся, что когда-нибудь, секс станет для нас такой же рутиной, как и стирка носков. Сразу же оборвав эту мысль, потому что думать об этом было слишком рано, я взял чашку в руки.
Спустя пять минут дверь, наконец-то, открылась. Я изо всех сил пытался не вскакивать со стула и бежать навстречу, размахивая конечностями, как пингвин во время брачного периода, но все же встал из-за стола, забыв про недопитый чай, и наблюдал, как Доминик снимает ботинки, куртку и смешную красную шапку. Странно, но раньше я никогда не видел ее.
Он сразу же снял свитер через голову.
– Чего смотришь? Раздевайся.
Я с готовностью стал стягивать с себя штаны, не отрывая от него взгляда. В отличие от меня он не торопился, аккуратно складывая штаны и майку в стопочку на диване, а я просто скинул майку и штаны на один из низких стульев рядом с кухонным столом. Оставшись в одних боксерах, я ждал, когда же он подойдет ко мне. Доминик снял последний предмет одежды, сопровождаемый моим удивленным взглядом, так же неторопливо прошествовал ко мне, обвив меня руками за шею. У меня снова возникло ощущение другой реальности, будто мы вовсе и не в потемках стояли, на ледяной земле, прижимаясь друг к другу, а в залитой утренним солнечным светом уютной кухне, где-то на краю Европы. Доминик ласково поцеловал меня в нос, затем ниже, в губы, и я не выдержал, снова крепко сжимая его бедра и усаживая на стол. Он раздвинул ноги, позволяя мне встать между них, но было низковато, поэтому, спустя пару минут неловких поцелуев я стянул его со стола и развернул спиной к себе.
Доминик вздрогнул, когда я провел горячими ладонями по его пояснице, затем ниже, оглаживая ягодицы.
– Я принесу… смазку, – прошептал было я, желая отстраниться, но Доминик вдруг ухватил меня за руку.
– Не надо.
– Тебе будет больно, вероятнее всего.
Он вздохнул так, будто я не понимал чего-то совершенно очевидного.
– Так позаботься о том, чтобы мне не было больно, – взгляд, который он кинул через плечо, будто окатил меня кипятком. Я сглотнул, абсолютно принимая эту роль главенствующего Доминика, и послушно опустился на колени, затем раздвигая его ягодицы большими пальцами рук. Он заметно вздрогнул.
– Все для тебя, – хмыкнул я, прежде чем снова погрузиться в мир удовольствия и боли, где мы вечно ходим по тонкой грани.
***
Снег был вовсе не снегом, а раздробленным льдом, и на наших куртках и шапках уже образовалась ледяная корка. Дом откинул очередную гору снега и льда в сторону, вытягивая провод наружу. Наконец-то.
– Теперь поворачивай назад, а то сдует ведь, – прокричал он мне.
И точно вторя словам Доминика, сильный порыв ветра свалил меня с ног, но я потянул за веревку, которой мы были связаны, и ухватился за его талию. Мы стали медленно двигаться обратно, нас засыпало той горой, что мы недавно сгребли, но все же добраться до навеса на площадке удалось без потерь.
Мой блондин отряхнулся от снега, насколько это было возможно.
– Ради одного кабеля чуть сами себя не закопали.
Я пожал плечами.
– Мало ли, какие ситуации бывают. Уже через пару часов мы бы даже примерно не нашли его, а так хоть как-то застрахованы от перебоев в работе генератора. – Я тоже постарался отряхнуться. – Кстати, открой бойлер пока, а я притащу снег.
Рядом с навесом у нас стоял контейнер на колесиках, конечно же, прибитый к железной задвижке на стене, которая двигалась по принципу двери, отъезжала в разные стороны. Это было очень уместно, потому что снега в последнее время наметало выше крыши, и не приходилось тратить силы на то, чтобы скидывать его, он сам падал в емкость. Я открыл железную защелку, чтобы передвинуть замерзший контейнер под навес. Работа не из легких, потому что заледеневшее железо поддаваться поначалу не хотело, и мне пришлось пообломать лед маленькой кувалдой, но потом я успешно пододвинул его к бойлеру, и мы закинули снег в бойлер.
Добраться до домика было еще тяжелее. Свист ветра закладывал замерзшие уши, снег больно налипал на щеки, очки срывало, а ноги не хотели двигаться, но мы пробирались вперед, упорно цепляясь за ту веревку, которой были связаны. Доминику было хуже, так как он шел впереди, но я не видел ни доли колебания в его движениях. Он упорно шел, прокладывая мне путь, и я до мозга кости был благодарен ему, мое сердце ныло в груди, приятно и больно, и я пообещал себе сделать все, чтобы отогреть его, и не давать ему работать ближайшие пару дней.
Я удивительно погрузился в это чувство, так же упорно пробираясь за Домиником, и мне уже не было так страшно. Вдруг, я натолкнулся на спину блондина и понял, что мы уже пришли. Он взлетел на крыльцо, отпирая дверь, и затянул меня внутрь, неожиданно резко срывая очки с моего лица и крепко целуя в губы. Я не успел даже ответить ему, потому что он отстранился и развязал узел у себя на талии, потом у меня, небрежно роняя страховочную веревку на пол. Он протащил меня через веранду в домик, суетливо скидывая ботинки и куртку, прямо на пол. Я не понимал, что происходит, меня слегка потряхивало, и я стянул шапку, затем перчатки, чтобы расстегнуться.
Я пытался спросить у Доминика, почему он так носится, но он только забормотал «Сейчас, сейчас», и через пару минут поисков запихнул пару таблеток в мой рот, принуждая запить водой из стакана. Я совсем смутился, но не мог произнести ни слова, мною овладело состояние, похожее на то, когда я без сознания лежал на станции. Меня не волновало ничего, только то, что я не мог понять, что происходит: разум ускользал от меня, и я будто смотрел на ситуацию со стороны. Как Доминик раздевал меня, как дрожал, глядя в мои пустые глаза, как слезы катились по его щекам, когда он укладывал меня на диван, к себе на колени. Обессилев от непонимания, я отключился, надеясь, что разум перестанет играть со мной в прятки.
Я все еще лежал у Доминика на коленях, когда пришел в себя, а вот он дремал, откинув голову на спинку дивана. Пока я раздумывал, будить или нет, Доминик сам приоткрыл один глаз. Я резко сел.
– Что это было?
Он вздохнул и часто заморгал, желая смахнуть остатки сонливости, потом погладил меня по спине.
– Похоже на душевную травму, говоря не медицинским языком. Просто определенная ситуация вызывает у тебя ступор и определенную защитную реакцию нервной системы. Ты просто уходишь в себя. – Он запнулся. Продолжил уже дрожащим голосом: – И это страшно.
Я взял его руку в свои, поднося ее к губам.
– Прости меня.
Он качнул головой, будто отмахиваясь от моих слов.
– Хочу уехать отсюда. Хочу закончить все это. Хочу строить с тобой отношения. Хочу не бояться выйти из дома.
Я только смотрел в его грустные глаза, приходилось вглядываться в темноту. Если бы я только мог уехать прямо сейчас, я бы без колебаний сделал это для него.
Я просто наклонился, укладываясь своим телом на Доминика, и он обнял меня, крепко прижимая к себе. Мы полулежали так очень долго, осмысливая все, что произошло всего за один день.
***
Доминик громко проскулил, когда я стал ласкать его, подаваясь назад. Его руки были заняты тем, что уцепились за спинку старой кровати.
– Ох, Мэттью, – протянул он, и я стал двигаться еще медленнее.
Доминик покачивал бедрами, ошеломленный ощущением того, что его трахают в двух направлениях. Я не мог дольше выносить этого, подхватывая его за талию и усаживая к себе на колени, заставляя двигаться самому, но все же подаваясь вверх, навстречу сводящему с ума теплу.
– Мне еще после… после того раза…
Доминик задыхался, мелко дрожа.
– Я говорил… тебе, что будет больно, – выдохнул я, ускоряясь.
– Да! – вскрикнул он, когда я вошел под правильным углом еще раз, и горячо кончил в мою руку, все еще содрогаясь, когда я лениво разлегся подле него.
Слабый после оргазма, он прильнул вниз, чтобы пару раз провести по моему члену рукой, и скользнул языком ниже.
Я выдохнул со стоном, чувствуя, как накатывает волна покалывающего кожу удовольствия. Доминик провел языком по головке пару раз, и я кончил, содрогаясь не меньше, чем он парой минут ранее.
Тишина наполнила горячий воздух между нами. Доминик улегся на мою грудь, лениво вытирая доказательство того, что я насладился действом, о простыни.
Мы задремали, скорее всего, потому что на часах ноутбука было пять, а за окном совсем темно. Я посмотрел на спящего на моем плече Доминика.
Ну, вот и все. Ночь наступила.
Вспышка страха блеснула в моем разуме, и я крепче сжал его в своих объятиях. Через пару сонных минут он приоткрыл глаза.
– Я не проспал?
Я чертыхнулся про себя. Доминику нужно было еще раз, последний вполугодии, проверить температуру и взять пробу льда. И его работа на этом официально была закончена, а точнее, ее практическая часть. Я пытался не паниковать, вспоминая темноту снаружи, но мне это плохо удавалось. Мой голос дрогнул, когда я ответил:
– Нет, еще только пять часов вечера.
Он чмокнул меня в губы и медленно сел, потягиваясь.
– Все будет хорошо, – он улыбнулся мне через плечо. – Не может быть иначе. Да и буря успокоилась вроде.
Вот именно. Вроде.
Мои руки тряслись, когда я приобнял его со спины.
– Я вернусь, и мы весь вечер проваляемся в постели, в честь окончания моих мучений, – он поцеловал мое запястье и встал, расцепляя замок рук.
– Подожди! – я вскочил вслед за ним. – Я с тобой.
Он вздохнул.
– Раньше ходил один, и сейчас тоже схожу, – как-то строго сказал он, а потом, заметив мой огорченный взгляд, подошел ко мне и поцеловать в нос. – Все будет в порядке.
Я молча наблюдал за тем, как он собирается, в очередной раз. И снова чувство беспокойства мерзко сковывало изнутри. Он полностью оделся, а я натянул штаны и байку, выходя на веранду, чтобы проводить его. Доминик обнял меня, прежде чем закрыть за собой дверь. Я как обычно смотрел ему вслед, пока его темная фигурка не исчезла в общем мраке, так резко контрастирующем со льдом и горами снега.
Холод стал покалывать мою разгоряченную еще кожу, и я пошел обратно в домик.
Он вернется.

Продолжение по тегу «фик: В сердце льдов»

@темы: фик: В сердце льдов, Слэш (яой), Психология, ООС, Ангст, POV, NC-17, Mr. Mudak, Hurt/comfort, AU