BellDomer
Muse Fanfiction. От Ангста до Яоя
В Сердце Льдов
Автор: Mr. Mudak
Фэндом: Muse
Пэйринг: Мэттью, Доминик, снег
Рейтинг: NC-17
Жанры: Слэш, Ангст, Психология, POV, Hurt/comfort, AU
Предупреждения: Смерть персонажа, OOC
Размер: Макси, 88 страниц
Кол-во частей: 8
Статус: закончен
Описание:"Человек не может обойтись без звуков, запахов, голосов, общения с другими людьми, как не может жить без фосфора и кальция... А в психике человека, который вынужден вести уединенный образ жизни, наступают очень серьезные изменения. Профессии, связанные с современной техникой, предполагают, что человек ежедневно проводит много времени в одиночестве, и при этом должен сохранять бодрость духа, точность реакции и способность принимать быстрые и правильные решения." © Психология, учебник для ВУЗа

***
Спустя полчаса я валялся на постели и смотрел в потолок.
Скоро он вернется, совсем скоро, и мы будем на один мучительный шаг ближе к свободе от вечного холода. Внезапное напоминание о работе, и я буквально подскочил на месте. Сидеть и накручивать себя было бесполезно, так почему бы не заняться чем-нибудь действительно полезным, и отвлечься заодно. За организацией «игровой» площадки для миниатюрных монстров прошло еще полчаса.
Всего час. До туда идти полчаса, при нормальной погоде – пятнадцать минут. Ветер уже начинал подвывать, сбивая снег со стен и крыши домика. Я мог слышать, как падают эти белоснежные массы, потому что сидел в полной тишине. Даже приступив к делу, я ни на секунду не мог забыть о том, что Доминик еще не дома.
Два часа. Знакомые клещи сжали сердце, грозясь разорвать его на куски. Лучше бы разорвали сразу, чем терпеть подобное беспокойство. Я медленно оделся, взял с собой веревку на всякий случай, и с лопатой направился на выход. Расчистив слегка дорожку на подходе к крыльцу, я повернулся лицом к темной дали и замер, изумленный. Шел снег. Не метель, а самый прекрасный, тихий снег. Красивые хлопья кружили перед моим лицом, так идеально выделяясь на фоне неба. Северное сияние.
Я вдруг понял, как мне не хватает руки Доминика. Как в тот, самый первый раз. Я просил звезды, чтобы они дали мне шанс. Теперь я стоял и просил второго, опасаясь озвучивать самые страшные догадки в своих мыслях. Где же он? Мой доктор, мой друг, мой спаситель, мой любовник… Меня забило мелкой дрожью. Я срочно должен был найти и обнять его, удостовериться, что все хорошо, почувствовать его. А через месяц мы бы уехали, оставив снежные полгода позади. Желательно навсегда.
Я отправился в сторону площадки, но даже следов не нашел. Я не позволял страху спутать мои мысли, из последних сил выбираясь за пределы площадки. Я снова посмотрел на небо. Снег перестал идти так же резко, как и начал. Только сияние редкими вспышками освещало небо. Мои глаза вдруг заслезились, и я снова опустил взгляд под ноги, пробираясь к приборам. Около них была протоптана маленькая ямка, он точно был здесь. Но если я не встретил его по пути, и его нет на месте, то где он может быть? Может, пошел на старое место за пробой? Оно было в двух милях отсюда. Зачем ему?
Я, не думая ни секунды, отправился туда. У меня будто открылось второе дыхание, было такое чувство, что даже дышать для меня было менее важно, чем найти его. Но там не было даже следов. Пусто.
Я больше не боялся. Мою душу будто парализовало. Мысли снова начали ускользать, но я мысленно представил его лицо, и мой разум перестал снова делать это со мной. Цепляясь, как за спасительный круг, я воображал всю дорогу, как он будет ругать меня за то, что вышел в ночь, зная, что он скоро вернется, как поцелует меня и предложит чаю… Радостно взлетев на крыльцо, я рывком открыл сначала одну, затем вторую дверь, и был встречен… тишиной. В доме было так пусто, будто там вообще никого не было несколько лет. Диван, низкий столик, справа некое подобие кухни, дальше – две кровати... Одна из них все еще беспорядочно расправлена, другая опрятно убрана и накрыта покрывалом. И все равно, чувство пустоты сводило челюсть, я не выдержал напряжения и упал на диван, потирая лицо руками. Реальность казалась не самым красивым сном. Свет я так и не потрудился включить, нашарил на столике таблетки и проглотил пару. Глаза сами собой закрылись, а в голове будто кто-то повернул воображаемый выключатель, и я тут же выпал из реальности.
Когда я снова пришел в себя, сразу же помчался включить ноутбук. Прошло три часа. Всего пять, как он ушел.
Я едва не упал в обморок во второй раз. Пять. Часов.
Запаниковав, я схватил телефон и набрал код станции. Приветливая девушка ответила:
– Здравствуйте, чем могу…
– Мне срочно нужен Коллен.
***
Узнав о таком положении дел, на станции среагировали как-то удивительно быстро. На следующий день я уже сидел рядом с Тоби на крыльце, смоля сигарету. Упоминать, что я не спал всю ночь, сжимая в руках подушку, на которой он спал, можно и не упоминать. Мерзкая боль в груди не прекращалась ни на секунду с того момента, как я осознал всю серьезность ситуации. Но я не обращал на нее никакого внимания, затягиваясь дымом, немного крепковатым для моих отвыкших легких. Действие приносило некое подобие равновесия в чувствах и разуме. Я изо всех сил цеплялся за края внутренней трещины в моей груди, собирая себя заново, не давая развалиться. Я не проронил ни единой слезы, чудотворная надежда светила сквозь боль. Отчаиваться было рано. Прошло всего полсуток.
Тоби вдруг положил руку мне на плечо. На его лице появилась грустная улыбка.
– Мы найдем его.
– Нет гарантии.
Я даже не буду говорить, какой скепсис просвечивал эти слова. Я всегда был слабым звеном, гребаным пессимистом, который думал, что его взгляд более реалистичен, и что он правит балом. Дело было вовсе не в том, кто правильнее судит о жизни, а в том, кому легче живется от этого, оптимисту или пессимисту.
На секунду я испугался. Почему пропала эта тяга, нужда, болью отзывающаяся в сердце? А потом выдохнул с облегчением: боль вернулась с удвоенной силой. Ну не псих ли.
Как будто я когда-нибудь смог бы забыть его. Я потряс головой, прогоняя подобные мысли, и Тоби приобнял меня.
– Он не испарился же. Мы обязательно…
Я посмотрел ему в глаза, и он запнулся.
– Не надо.
Он кивнул и крепче сжал мое плечо, давая мне тепло, которое не могло заменить другого человека, но можно было попытаться представить.
Поиски затянулись. Колина, единственного, кто знал о нас с Домиником, не было с нами, но с подачи Тоби он был в курсе дел. У ребят на станции довольно сплаченый коллектив, они всегда интересуются делами друг друга, помогают и поддерживают, если необходимо.
Каждый раз, когда я упоминаю его имя, даже про себя, то ноющая боль усиливается втрое, поэтому я стараюсь избегать произносить его имя. Его прекрасное имя.
Доминик.
Я морщусь, когда слезы наворачиваются на глаза. Хочется сжаться до образования черной дыры. Я ведь только и делаю, что беру, беру и беру. Так почему бы и нет.
Вместо этого я затягиваюсь в последний раз и отбрасываю окурок. Тоби молча предлагает еще, протягивая мне открытую пачку, и я вытаскиваю еще, подкуриваю у него, чтобы не снимать перчаток, и снова затягиваюсь, раз в сотый за этот день, изо всех сил сохраняя нейтральное выражение лица. Кто бы знал, что съедает меня изнутри. Вина придет чуть позже, я знаю, а пока это просто жуткий страх. Что я буду делать, если мы не найдем его? Я не хочу свою жизнь обратно. Наоборот, я бы с радостью обменял ее на него, весь мир бы отдал ему.
А пока к нам подходит какой-то парень геолог, которого отправили с нами, мы поднимаемся и идем в сторону снегохода. Нужно продолжать поиски.
***
На станции, несмотря на положение дел, работа продолжает кипеть. Новые люди бегали по коридорам, но знакомые лица руководили процессом. Я проклинал всех этих людей, всю эту жизнь. Мы шесть часов скитались с лопатами, по радиусу в пару миль от нашего с ним жилища, я сорвал голос до хрипоты, ожидая, что сейчас, сейчас мы найдем его! Каждый сугроб я раскапывал, затаив дыхание, или же это надежда сжимала тисками грудь, что становилось трудно дышать. Изнеможенного, меня затащили в машину, и мы поехали советоваться с начальником станции. Подсознание кричало, чувствами восставая в моем разуме, «Вот! Ждал чуда? Не будет тебе чуда», и эти слова ожесточали меня, я сохранял свое измученное, но стоическое выражение лица весь разговор с ним.
Я был рад, что мне помогут продолжить поиски, а пока что нужно было поехать в домик и собрать вещи. О продолжении работы и речи быть не могло, я ежесекундно страдал от притупленной боли в груди, какую не приносит ни одна рана, ни один удар на свете. Она шла изнутри, разливалась, ее источник определить было невозможно, но ныло где-то в районе груди, левее. Я никогда не верил, что сердце может болеть от эмоций, как в глупых романах, которые пишут дамы за сорок, но теперь весь мир перед моими глазами был окрашен в другие цвета, все из-за этого болезненного тягучего ощущения. Спасение я мог найти только в своих мыслях, мрачных и сосредоточенных эгоистично на самом мне.
Я говорил ему, что я неудачник, он не воспринимал всерьез. Так почему это случилось с ним? Не со мной, не с любым другим ученым со станции, а именно с ним. Из-за меня. Я люблю винить себя, потому что я виноват, кругом и полностью. Мне никогда не везло, даже феноменальная лень не преподала мне урок. Ведь фактически все, кроме работы, я делал «на отстань». Лишь бы оставили в покое. И именно то, что не выучил, спрашивали на зачете, именно тогда, когда рассчитывал успеть в последнюю минуту, поезд уходил прямо перед носом, именно то время, когда думал снять денег в последний момент, и именно мне они пришли с задержкой. Всегда именно я оказывался с краю, если и был недочет, то спросили бы с меня, где угодно.
Я ужаснулся. Что я скажу родным Доминика?
Снова боль, но я откинул ее яростным усилием мысли. Я не буду избегать его родных, я посмотрю в глаза его матери, я увижу его друга, я… Острое чувство того, что я неправильно что-то воспринимаю, не покидало грудную клетку, смешиваясь с болью. И вдруг я понял, что. Отвращение к себе поднялось горячей волной. Доминик жив!
Правда же?
Первая слеза за третьи сутки скатилась по моей щеке. Я вдруг почувствовал себя настолько морально уставшим, что лег прямо под окном, где стоял. Рухнул на пол и сотрясся в рыданиях. Моя жизнь медленно уходила с этим осознанием. Осознание приходило, а жизнь уходила. Я могу никогда больше его не увидеть.
Я перестал сдерживать воспоминания, и они затопили картинками мою голову. Если бы я только знал, как драгоценны были те последние теплые минуты! Если бы я только поспорил с ним тогда, проводил бы за руку туда и обратно! Я яростно ударил кулаком по полу.
Внезапно захотелось умереть.
Его серые глаза, с тенями голубого и зеленого, осуждающе смотрели на меня, будто во время одной из наших мелких ссор. Мы такая яркая пара. Мы могли бы и не сойтись, но именно мы попали в какой-то водоворот событий, и противоположности притянулись, как и положено по земным законам. Я не осознавал, как громко рыдаю, просто лежал и трясся. Возможно, сейчас где-то там сейчас в суровых льдах замерзает моя жизнь.
Если он…
В груди заболело, но я с огромным усилием продолжил мысль. Возможно, я говорил вслух, не замечая этого. Верите, нет, мне было все равно.
Если он умер, то я хотел бы замерзнуть рядом с ним, держа его за руку.
Я чувствовал, как сознание начинает медленно отключаться, но тут меня кто-то приподнял и затряс.
– Мэттью! Мэтт, – Тоби.
Я стал отталкивать его.
– Мэтт! – он, видимо, понял, что приводить меня в чувства словами было уже невозможно, поэтому прокричал так громко, как только смог:
– Линда!
Я устал сопротивляться, он был сильнее меня, поэтому сдался и просто напросто повис в его руках безвольной тряпичной куклой, все еще конвульсивно содрогаясь в рыданиях. Быстрые шаги раздались через пару секунд, меня усадили и насильно, так как я все еще отпирался, впихнули в меня пару таблеток, горечью отдававших на языке. Прежде, чем в глазах моих потемнело, я увидел обеспокоенное лицо Тоби. И Колина, в ужасе наблюдающего за мной у него из-за спины. Я потянулся к человеку, который, возможно, был единственным, кто понимал, почему это так убивает меня, и мое сознание помутилось, отрезая меня от окружающего мира на пару беспамятных часов.
***
Прошло еще четыре дня, и я был полностью опустошен. В очередной раз Тоби и Колин не отказали мне в «прогулке» по льдам, я все так же звал его, как будто он мог в любую секунду появиться прямо у меня перед глазами. Надежда была последним, что у меня осталось от него. Я снова начинал сдавать позиции, глядя на несколько миль белоснежной дали, которая уходила в горизонт.
Мне было плевать на сердце, которое ни на секунду не переставало ныть, плевать на то, что в голове все мутно, и что последние дни я держался на кофеине и снотворных. Пока была надежда, был я. Тоби окликнул меня, предложил пойти на станцию к обеду. Он стеснялся в глаза сказать мне, что у него стоит работа, а Колин просто все время тяжело молчал. Но в этот раз он не остался в стороне:
– Я еще похожу с Мэттом, а ты иди. Не смотри так, нас двое, мы не пропадем.
Я поморщился, когда Тоби с жалостью во взгляде сжал мое плечо.
– Не вини себя. У вас из-за меня застой, я знаю. Иди с чистой душой, – пробормотал я, и он со вздохом отправился по протоптанной дорожке обратно.
Это был первый раз за всю неполную неделю, что мы остались одни. Колин теперь не избегал моего взгляда, и я чувствовал, что теперь мы сможем поговорить. Но я молчал.
– Ты же знаешь, что он всегда жив в твоей памяти.
Я вздохнул и отвернулся от него, делая вид, что осматриваю местность, чтобы он снова не увидел злых слез в моих глазах.
– Начальник хотел поговорить с тобой, когда вернемся. Знаешь, у нас за долгие годы работы было такое негласное правило, – Колин вдруг пробрался ближе по снегу и взял меня за руку. – Теперь оно юридически заверено и указано в контракте, но раньше… о том, что если пропал сотрудник, его поиски продолжаются две недели.
Он вздохнул. Было ли ему сказано таким образом подготовить меня, чтобы не кидался на начальника, или же он сам проявлял заботу? Я никогда не ошибался в людях, и Колин, скорее всего, делал это, чтобы мне было легче после. Мои мысли все крутились вокруг моей собственной персоны, самобичевался я регулярно, с болезненной частотой, но что мне теперь боль? Я настолько был убит новостями, а точнее их отсутствием, что мне приходилось напоминать про самые банальные нужды. Линда, кажется, разделяла мое горе, помогала очень, молча сопровождая к себе, принося еду и таблетки перед сном.
Колин также понимал, что я не оставлю все просто так. Он имел возможность ощутить, какого рода сильные чувства я испытывал, и еще он знал, что я не мог потом пустить все на самотек. Я не хотел мириться с реальностью. Ни за что.
Пока шансы есть, хоть и мизерные, я буду искать, пока сам не умру в этих льдах.
Я почувствовал, как Колин сжал мою руку.
– Пошли. Поднимается ветер. Заметет.
Вернувшись на станцию, мы сразу же отправились в «гаражи», закрыв железные двери, заварили чаю. Четвертого парня, имя которого я не знал, как оказалось, звали Фрай. Механики вели тихий разговор о чем-то, а я откинулся на стену, прячась за плечо Колина, и снова стал мысленно перемывать себе косточки.
Начальник появился очень неожиданно. Он мог прислать кого-то, но вместо этого сам спустился из лабораторий, чтобы поздороваться с парнями и окликнуть меня.
Я шел за ним в его кабинет по коридору, вспоминая, как в последний раз сжимал руку Доминика под столом, ив груди снова заныло. Закрыв за нами дверь, я скинул куртку и положил ее на соседний стул, особо не церемонясь и не ожидая по-джентльменски, когда меня пригласят присесть. Я просто сел напротив начальника и ничего уже не опасаясь, посмотрел прямо в его глаза.
Определенное чувство, как я уже говорил, начальник умел выбирать людей, интуиция заставила его прочесть все, что я пытался ему сказать одним лишь взглядом, и он вздохнул, опуская все формальности.
– Я знаю, что тебе не легко говорить об этом. Слишком многое осталось позади, а сколько еще должно было быть… – мне тяжело давались его слова, он ведь был прав. – Ты должен будешь подписать документ.
Я реагировал медленно, с трудом воспринимая его слова, вдумываясь, привыкая к тому, что впервые за столько дней мне нужно кого-то слушать.
– Какой документ?
– Что мы сделали все, что смогли. Свидетельство о смерти.
И я почувствовал… ничего.
Мой взгляд остекленел, глаза начала сковывать такая знакомая белая пелена, что я поспешил привести себя в чувства единственным знакомым мне способом, кроме принятия таблеток: вызывая самое резкое из ощущений – боль, просто представляя его лицо. Коллен молчал немного напряженно, ожидая моей реакции, а я пытался не впасть в апатию снова.
– Формально, ты был его коллегой, заодно и свидетелем происшествия.
Боль прогрессировала, превращаясь в неприкрытую ненависть.
– У нас еще есть неделя, – в моем голосе прозвучала сталь.
– Я понимаю, что тебе тяжело осознавать это. Но лучше принимать реальность такой, какова она и есть на самом деле.
Я ненавидел и его за эти слова. Я знал это, мне не нужно было слышать их, как надоедливое напоминание, только причиняющее еще больше боли.
– Тем не менее, я не намерен сдаваться, пока не прошло две недели. Только потом будем разбираться с документацией, ни секундой раньше.
Я резко поднялся, хватая куртку, и выскочил из кабинета. Он даже не окликнул меня.
***
В мучительной агонии я прожил последнюю неделю поисков. С каждым днем от души изнуряющее откалывался кусочек, заменяемый тут же льдом этой жуткой пустыни. Было уже совсем темно, когда в последний день мы с Колином и Тоби отправились на последний объезд по негласному уговору. Нам не были нужны лишние люди, втроем мы успевали обойти гораздо больше территорий.
Трудно передать, как щипал осенний мороз мои красные глаза. Я, разбитый на осколки, едва собирался с силами, чтобы преодолеть очередной сугроб. Силы покидали меня. За вторую неделю я осунулся, похудел на десять килограмм, что было очень плохо. Линда пыталась кормить меня чуть ли не с ложки, но вся еда через пару минут оказывалась в унитазе. Я только и мог, что пить чай и курить, практически безостановочно. Линда понимала, что запрещать мне было бы бесполезно, и я продолжал губить себя. Что я теперь значил, оставшись один?
Я даже могу вспоминать его, не корчась на полу от боли. Столько ночей практики. Я видел его улыбку, его сморщенный нос, когда он собирал мои носки, его лукавый взгляд, когда он смотрел, как я судорожно ищу что-то… Воспоминания почти приносили облегчение, но стоило мне сфокусироваться на том, что на самом деле было перед глазами, меня сразу же морила боль.
Снова северное сияние. Бывает только в затишье, значит, скоро будет буря. Я снова вспомнил, как мы держались за руки, побросав лопаты где попало, и смотрели в небо, до онемения шеи. С огромным усилием вернувшись в ледяную реальность, вдалеке я мог увидеть Колина, а справа Тоби. Они обошли круг, видимо, и теперь возвращались ко мне. Вот и все.
Все кончено.
Осознание приходило. Рассудок уходил. Без сил, я рухнул на колени.
Слабый ветер поднимал заледеневшие частицы снега, кружа передо мной, обжигая холодом и впиваясь в кожу лица. Я стоял на коленях и чувствовал, как накатывают рыдания.
Я скоро вернусь.
Первые слезы покатились по моим щекам, тут же высыхая или замерзая, прямо на ресницах и чуть ниже мешков под глазами. Я сотрясся всем телом. Его больше нет.
В носу защипало.
Я вернусь, и мы весь вечер проваляемся в постели…
Я больше не мог сдерживаться. Меня начинало заметать, совсем немного, и я стал сам сгребать снег на себя. Мое лицо сейчас было страшно искажено, я уверен. Где вы видели красивые страдания.
Я рыдал как в последний раз, засыпая себя льдом и снегом. Ноги немели от холода, но я больше не боялся ничего. Я хотел к моему Доминику. Моему доктору, моему другу… моему любовнику…
Полубессознательного, меня вытаскивали из самодельного ледяного гроба, попутно пытаясь привести в себя. На заднем сидении джипа я лежал на коленях у Колина и содрогался в беззвучной истерике, пока он гладил меня по волосам. Сказка оказалась вполне закономерной ложью. И она теперь была официально окончена.
***
Темно. Холодно. Страшно.
Мне не жаль умирать. Впервые за все время, в груди не разливается ноющее чувство. Оно переместилось в конечности. Ужасно морозно. Мои руки покраснели и опухли, ноги, наверное, тоже. Слезы давно застыли на щеках.
Я не знаю, сколько уже сижу здесь, десять минут, час?
Страшно. Темно. Холодно.
Я одет в одну только рубашку и домашние штаны. Мое тело начинает оледеневать, вдруг становится все теплее и теплее. Я готов умереть. Закрываю глаза, вижу перед собой мягкую улыбку Доминика.
Мой доктор, друг, любовник.
Может быть, мы встретимся этой ночью.
Я ждал смерть, все ждал и ждал, а она никак не приходила. Меня будто кипятком ошпарило, мозг не затуманивался, а наоборот, мысли были еще яснее. Но я не хотел выбираться. Вдруг тепло превратилось в невыносимый жар, но я отчего-то не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. И снова безумный холод.
Меня начало покачивать, я будто увидел себя со стороны – тело обморожено красное, лицо мертвенно бледное, губы и вовсе синие, будто обмазанные чернилами…
Что-то мне совсем не хорошо.
Вот и замечательно…
***
Меня, конечно же, нашли и заставили жить.
Еще неделя прошла за сбором документов, вещей, оповещением родственников. Я был один, мне некому было звонить, а представитель страховой компании должен был поговорить с семьей Доминика. Я сидел на своем чемодане перед окном, за толщей стекла разыгрался настоящий армагеддон, снег целыми горами поднимался и разлетался в разные стороны. Сколько раз я видел подобные сцены, и все же, каждый раз имел свое отличие. То же самое можно ощутить, когда едешь на работу и с нее домой каждый день одним и тем же маршрутом: смотришь в окно транспорта, на знакомую дорожку до дома, давно измеренную шагами, и все равно, каждый раз пейзаж разный, веселый, залитый солнцем, или же тусклый, серый, как в психологической новелле. Солнце? Я уже даже забыл, как это.
Думаю, кроме моего зашедшего месяц назад солнца меня не согреет больше никакое другое. Я отправил чертежи своих работ и маленькие экземпляры, доведя дело до конца. Всего ничего оставалось, и я изо всех сил погружался в работу, собирая и разбирая, измеряя и записывая. Почти не выходил из своей «каюты», Линда все так же приносила еду, и мой организм даже стал принимать ее, хоть и в маленьких количествах. Синяки под глазами медленно пропадали, но я мог ощутить хрупкость костей, когда резко вставал или неосторожно потягивался.
Боль ослабла, но прекращаться не собиралась. Не то, чтобы я был против. Я заслужил ее. Без нее я бы ненавидел себя за равнодушие. А она, моя, как казалось вечная теперь, спутница доказывала мне, что я жив, и служила постоянным напоминанием о том, что я потерял.
Я оперся локтем на колено, подбородок устроил на перебинтованной руке, все так же зачаровано наблюдая за бурей. Скоро должен был придти тот самый страховой агент, и я искренне недоумевал, почему он не мог дождаться нас на материке, а не рисковать своей жизнью в таком опасном перелете. Хотя, Коллену нужно было заверить документ, скорее всего, а он бы никогда не покинул станцию без своего руководства, даже на день.
Секунды спокойствия проходили быстро, и снова что-то зашевелилось под ребрами. Ноющее чувство набирало обороты, возвращаясь на свое возлюбленное место. Мне столько раз за последнюю неделю хотелось порезать тебя чем-нибудь, причинить реальную боль, потому что с этой я так сроднился, что она уже не была таким напоминанием, как раньше, не наказывала и не мешала спать по ночам. Я медленно приходил в норму, если мое состояние постоянной апатии можно было назвать нормой. Хотя бы физически я был более здоров, чем десять дней назад.
Я ужаснулся. Я не хотел свою жизнь обратно.
Стоило мне оцепенеть от страха, как в мою дверь тут же постучали. Я поспешил принять нейтральное выражение лица, и негромко окликнул «заходите».
Из проема заглянула внутрь миловидная девушка с копной непослушных светлых волос, которые сильно завивались в своем длинном беспорядке, пружинили, будто тоже любопытно оглядывая комнату.
Я постарался улыбнуться, но получилось не очень.
– Проходите же.
Она проскользнула внутрь, захлопывая дверь. Я встал и подошел к ней, чтобы пожать протянутую наманекюреную, но без длинных жутких когтей, руку.
– Джулия Кирк.
– Мэттью.
Я невесело усмехнулся сам себе, потому что она наверняка знала, кто я. В какой-то степени было приятно видеть новое лицо, но на любую эмоцию, которая маленькой вспышкой пыталась пробиться на мое лицо, сердце отвечало пронзительной болью, не позволяя отвлекаться от моего горя. Я чувствовал себя черной вдовой, обреченной на гнилое существование до конца своих дней.
Да без него ничего и не хотелось.
– Я принесла вам документ на подпись, чтобы вы не ходили с нами. Все эти формальности ваше начальство решит и без вас.
Я благодарно кивнул, принимая у нее из рук непонятно откуда взявшуюся ручку.
Свидетельство
О гибели сотрудника станции «Нельс»…
Я не стал читать дальше, только отвернул последнюю страницу, чтобы поставить роспись в двух местах. Я поник, держа лицо, но изнутри меня начало ужасно разрывать. Крик рвался наружу, крик боли и потери, но я удержал его внутри, протягивая бумаги обратно вместе с ручкой, и отворачиваясь к окну.
К моему удивлению, Джулия никуда не ушла. Она медленно подошла ко мне сзади и положила маленькую руку на мое напряженное плечо.
– Мы с мужем работаем вместе, сколько несчастных случаев и слез мы видели, можете себе представить?
Я молчал. Она продолжила:
– Теперь нам нужно вернуться с этой бумагой туда, и простые листы вызовут столько слез, что просто не передать словами.
– Вы еще не говорили с родственниками? – я был слегка удивлен.
– Нам нужно было документальное подтверждение случившегося.
Мы замолчали.
От Джулии пахло ванилью. Я повернулся к ней, мы стояли глаза в глаза, и впервые за месяц любопытство во мне не разбудило боль, а притупило ее. Присутствие этой блондинки с нежными руками и добрым взглядом как-то успокаивало меня. Было в ее глазах что-то необычное. Я присмотрелся и понял, что они были голубыми, почти такого же оттенка, как мои, но ближе к зрачку был ободок чистого шоколадного цвета.
– Ничего себе сочетание, – я впервые по-настоящему улыбнулся.
Она повела плечами.
– И, тем не менее, не многие замечают это. – Она сжала мое плечо. – Мэттью, вы знаете, как это бывает. Человек, который не знал смерти, не может так реагировать. Знайте, что Доминик прямо, – она ткнула пальцем мне в грудь, – вот тут. И он не денется никуда. Если вы хотите хранить верность тому, кого любите, то сохраните ее в своем сердце, что бы не случилось.
В следующую секунду она порывисто шагнула ко мне и обняла. Я так давно не чувствовал чужого тепла, что таял, плавился заживо в руках, которые заботливо похлопывали меня по спине, и на один момент я почувствовал себя по-настоящему живым. Наваждение сошло, но боль больше не поднималась так резко. Я чувствовал домашний, не резкий запах ванили и был спокоен, как никогда. Осадок все равно саднил в груди, но присутствовало также такое чувство, как уверенность в том, что мне не придется одному объясняться перед мамой и сестрой Доминика.
Меня вдруг осенило:
– А откуда вы узнали про…
Она тихо рассмеялась, перебив меня, и я смущенно запнулся.
– Женщины всегда это чувствуют. Странно, правда? – подождав пару секунд, она добавила: – Мы отбываем сразу после обеда, так что можете уже собирать вещи.
Она еще раз ободряюще сжала мое плечо, прежде чем выйти из помещения.
***
Скоро, совсем скоро мы вернемся на материк. Я бережно достал вещи Доминика из-под пледа, и снова слезы навернулись на глаза. Я должен был смириться теперь, но никогда, никогда я не смогу со спокойствием вспоминать его. Восхищение им неизменно вызывало слезы. Бесполезные люди, вроде меня, тем временем, оставались в игре.
Может, ему там лучше?
Я атеист, никогда не верил в загробные миры, теории про переселение душ и прочее и прочее. Но сейчас я был готов молиться каким угодно богам, чтобы Доминику было хорошо, где бы он ни был. Я напрочь отказывался признавать то, что его нет, вообще нигде, ни в какой форме. Он обязательно где-нибудь есть. Он не мог просто так бросить меня.
Я осторожно переложил его одежду, потом упаковал несессер и задержался, оглядывая тот свитер, который он одалживал мне, когда я испачкал свой в мазуте. Я уткнулся носом в колючую шерстяную ткань и почувствовал сплетение двух запахов – моего и его. Я пах машинным маслом и почему-то зеленым чаем, Доминик всегда пах солнцем. Я прикрыл глаза, впитывая в себя аромат кожей, и перед моими глазами был он, прекрасный в своей белой домашней майке, только что испортивший порцию макарон, только что ответивший на мой первый поцелуй…
Я рассеянно улыбнулся, заведомо зная, что когда открою глаза, то увижу не его стройную фигуру, которая преследует меня во снах, а обычную темную комнату, и в груди непонятно защемит. Так и произошло. Ноющее чувство вернулось на свое привычное место, а я, с нежданными слезами на глазах, уложил свитер в свой чемодан.
Получасом позже, отобедав, я пошел прощаться с ребятами. Линду поцеловал в щеку, Колина сжал так сильно, как только смог, крепко пожал руку Тоби, и он захватил меня в едва ли не медвежьи объятия, обменялся парой слов с начальником, улыбнувшись ему и даже поблагодарив его.
Как бы я не винил ледяные дали, они подарили мне лучшие полгода в моей жизни. Самые лучшие.
У выхода Джулия стояла под руку с кареглазым мужчиной, который тут же, как я уложил поклажу, подскочил ко мне и протянул руку для рукопожатия.
– Томас Кирк, приятно, – он продолжал говорить что-то, а я помахал рукой Джулии, стоящей в паре метров от нас. До меня постепенно начал доходить смысл слов мистера Кирка. – Можете звать меня просто Том, к черту формальности.
Мы еще раз пожали руки, и Томас продолжил:
– У моей жены поистине золотое сердце. Но она очень вспыльчивая.
Я пожал плечами. Том хотел отвлечь меня разговором ни о чем, это было мило с его стороны.
– У всех свои недостатки, – я уверенно посмотрел ему в глаза, и через пару секунд нас окликнул Фрай, который должен был отвезти на площадку. Я в последний раз окинул ледяные дали взором, снова едва не разрыдавшись, но Джулия схватила мою руку и потащила в сторону джипа, и я поплелся за ней.
Дорога обещала быть долгой, но у меня были хорошие попутчики.
***
Кембридж встретил проливными дождями, становившимися только хуже к осени, грязью и опадавшими листьями. Я все же не смог сдержать слез, когда вышел из аэропорта. Знакомая площадка для машин, все те же лавочки и деревья. Я уезжал один, вернулся с тем же одиночеством. Странное чувство овладело мной, будто я вмиг стал моложе лет на пять, и понял, что больше у меня никого нет. Снова.
Я сжал ручку сумки Доминика и поплелся в сторону стоянок такси.
Не мог не оглядываться по сторонам, не веря своим глазам. Я дома, где сплошные дожди и нет снега. Только вот Кем больше не казался мне домом. Я был эмоционально привязан к тому маленькому расхлябанному жилищу в вечных снегах, к тем шести месяцам, которые оставили горький след в душе и безумно-сладкий в памяти. Меня больше не ломало, я медленно, но верно возвращался в жизнь. На моем счету была огромная сумма ненужных денег.
Выглядывая в окно такси на уродливые деревья и тоскливое серое небо, я думал об этом особенно напряженно. Ради чего теперь я буду жить?
Работать, собирать деньги… зачем?
Предстояло еще поехать домой к Доминику, рассказать все его матери, объяснить, почему я так настаиваю на своей помощи, и надеяться, что она хоть немного поймет мое горе. Интересно, как ее здоровье? Плохо, если снова пошатнулось. Тут вот мой абсолютно здоровый организм не хочет приходить в себя, как и голова, что уже говорить о женщине, которой положено быть слабой, которая родила и вырастила такого прекрасного сына, женщине-матери.
От моих мыслей меня отвлек водитель, вежливым тоном сообщивший, что мы на месте. Я снова выглянул в окно и увидел свой дом. Сердце сжалось, я задышал чаще, открывая дверцу и выходя наружу. Водитель помог вытащить багаж и уехал, оставив меня стоять перед калиткой собственного дома. Я печально осмотрел его кирпичные стены и зашел во двор. Все заросло, трава, некогда, вероятно, выросшая по колено, теперь желтым соломенным покрывалом стелилась по земле, сбоку от каменной дорожки к крыльцу. Я так мечтал привезти его сюда…
Я вздохнул, представляя, как Доминик стоит прямо тут, перед дверью, отпуская комментарии по поводу того, как мрачно выглядит мое жилище. Я сморгнул слезы и открыл все три замка, прежде чем медленно открыть дверь и зайти.
Внутри и правда было очень темно. Дом казался заброшенным, даже безо всяких повреждений и выбитых стекол. Лестница, в которой я сам менял доски, все равно скрипела на пятой и последней, восьмой ступеньках. Диван и журнальный столик, левее кресло. Старые часы с маятником, чей гулкий бой будил меня в полдень. Всюду жуткие слои пыли, ковер тоже нуждался в тщательной чистке. У меня было много работы, но деятельность была спасительна для моего воспалившегося ума, который, как пластинку на граммофоне, заело на одном человеке.
Я мог чувствовать кожей, как образ Доминика глядит на меня откуда-то сбоку, и это придавало сил. Через четыре часа я сидел в светлой гостиной с чашкой кофе в руке. В воздухе все еще витала пыль и запах какой-то спертости. Проветривать пришлось уже на следующий день. Жизнь оказалась проще, чем я представлял себе. Жизнь без него.
Вы знаете, насколько съедают мечты изнутри? Простые фантазии, безобидные, кажется, но когда фантазия настолько часто проникает в вашу голову, что кажется возможной, то как же больно снова воспринимать реальность, которая так далека от мечтаний. У меня же было два варианта: жить в мире воображаемом, ни о чем не заботясь, и сойти с ума, проведя остаток дней в клинике с воображаемым любимым человеком, или жить, сталкиваться с новыми людьми, проблемами, брать работу… Я планировал закончить с научными технологиями, гараж у меня был отличный, я мог бы на заказ ремонтировать автомобили. Или устроить мастерскую вроде той, что содержал мой дед.
Столько вариантов. Со стороны, казалось бы, моему пытливому уму нужна информация, даже в таком состоянии нужна жизнь, нужно что-то новое, иначе мозг вскипит, и я верно сойду с ума. Но дело в том, что я не буду воспринимать не существующую реальность как неправильную. Там я тоже смогу развиваться, и мой мозг будет на шаг впереди моего мира, всегда. Это было еще более занятно, как будто ты и есть бог, и ты строишь план за планом, и твой мир не устает совершенствоваться.
Я почувствовал, как что-то печет мою ногу. Я пролил на себя кофе. Не правда ли замечательно? Насколько я мог погрузиться в свои мысли теперь. И если у меня не будет ниточки с настоящим, потому что именно настоящее я и выбирал, то я, несмотря на мое желание, утонул бы в неведомой Вселенной. Но я хотел жить в нашей Вселенной. Любить его, даже если он не может этого увидеть или ощутить. Быть стойким, помочь его семье…
Мысль о похоронах снова расстроила меня, и я поднялся, направляясь в ванную комнату, которую еще предстояло привести в надлежащий вид, чтобы оттереть пятно.
А завтра я пообещал себе позвонить маме Доминика и назначить встречу.
Я был доволен собой, когда ложился спать в привычные для меня четыре утра. Но как только выключился свет и включился айпод, музыка заполнила мои мысли, и на волнах эмоций я прижал колени к груди. Внутри меня снова разверзлась буря, боль разливалась, сопровождаемая отчаянием, и я сжался еще сильнее, даже глаза зажмурил.
За слезами, которые скатывались молчаливо по моим щекам, скрывалась великолепная картинка в моей голове. Доминик в одних штанах на залитой солнцем кухне, смеясь, что-то рассказывал мне, повернулся и поставил две чашки только что сваренного кофе на стол. Я слушал его, не думая ни о чем, положив подбородок на сцепленные руки, и улыбался. Улыбался ему, себе, утру, солнцу, такому редкому, но ласковому, улыбался моменту и жизни, которая обещала еще огромное множество таких ситуаций. Доминик склонил голову и спросил у меня, почему я плачу. Я ответил ему, что это не так, потом провел руками по лицу, и все исчезло. Музыка затихла, начался новый трек, но я не особо обратил на это внимание. Боль в груди прогрессировала и разливалася, пальцы, которыми я провел по щекам, были влажные, и я видел перед собой только прикроватную тумбочку и темные занавески на окне, сквозь которые пробивается свет зарождающегося утра.
Каждый раз, когда я расслаблялся, мой разум подкидывал мне различные сценарии. Наши прогулки в парке, походы в магазин, стрижка газона, совместные тихие вечера с книгами, чипсами и друг другом, планы… То, чего я был лишен, и чего никогда не испытать ему.
Истощенный, я заснул в полседьмого утра.
***
Почти каждую ночь мне снился один и тот же кошмар. Доминик шел впереди, пробираясь по снегу, я поспешно следовал за ним, и все равно не успевал, он отдалялся, плавно, но движения его оставались быстрыми. Потом лед вдруг начинал крутиться воронкой и Доминик развязывал веревку, падая в снежную бездну один. Я мог его вытащить, но он сам выбрал упасть. Его крик был слышен еще очень долго. Я рыдал, стоя на коленях, а Доминик совсем скрылся с глаз. После этого наступала темнота, и когда я снова открывал глаза, лед и обрыв исчезали. Я лежал в белой материи, где не было ничего, и содрогался в рыданиях. Так я и просыпался каждое утро, а точнее, день.
Я быстро привел себя в порядок, принял душ и оглядел свое тощее тело в зеркале. Я всегда худел на нервной почве, а сейчас стал и вовсе хрупким, меня можно было легко сломать, уверен. Вес набираться категорически не хотел, хоть я и ел достаточно. Снова начал курить. Со дня прибытия прошла неделя, и мама Доминика уже была в курсе всех дел, Джулия говорила с ней. Но не сказала самого главного, того, о чем я хотел рассказать сам.
Мать Доминика – женщина-героиня. Мэри Ховард держалась невероятно мужественно, а вот его сестра, Кэтлин, совсем расстроилась. У Кэт был годовалый ребенок и заботливый муж. Доминик побывал на ее свадьбе прежде, чем уехать на полюс. Мать его была и правда не в добром здравии, но удачная операция явно пошла ей на пользу. Она была бледна, но, несмотря на слабость, все время помогала дочери с ребенком, следила за домом и устраивала похоронное торжество.
Я рассказал ей все, включая то, что мы стали очень близки, и она, к моему удивлению, встала из-за стола, подошла ко мне и крепко обняла за плечи. Мэри всхлипнула, и я понял, что она плачет. Мои глаза тоже защипали, но никакой боли я не чувствовал, только поднялся и в свою очередь крепко обнял ее, женщину, которая была вторым солнцем в этой семье. Я не мог даже представить, насколько счастлив был его отец.
Отстранившись, она осторожно вытерла слезы и сказала: «Когда Уильям умер, я думала, что мое сердце потеряло кусочек. Но на самом деле это не так. С годами я поняла, что все равно любовь есть, а пока есть любовь и память, есть и он. Твоя потеря особо тяжела, и я уверена, что Доминик так же сильно любил, как и ты, и я рада, что в своей жизни он смог испытать это чувство. Сохрани его в сердце, прошу тебя»
Она принимала мою помощь, отказывалась от денег, но я все-таки убедил ее пойти на прием в лучшую клинику. Теперь был смысл ложиться в нормальное время и выгонять себя из постели рано утром. Им нужна была моя помощь.
***
Этот день настал неожиданно. Я проснулся от звука будильника и едва выбрался из кровати, потирая лицо руками.
Сегодня похороны.
Я натянул штаны и спустился, чтобы приготовить себе кофе, хоть и не хотел ничего. Траур в моем сердце и так уже был, с тех пор, как мы с Мэри ездили выбирать надгробие. Холодный мрамор и рамка для фотографии посередине. Шрифт и рамка должны были быть золотистого цвета. Я предложил это Мэри, и она согласилась с видом, будто удивляясь, как сама не подумала об этом.
Проснулся разум, проснулась и резкая боль в груди.
Каждый вечер я все так же ложился на постель и разваливался под Radiohead в моих наушниках. Меланхолия убаюкивала мой уставший от мечтаний разум, и я проваливался в ужасный сон, переживая потерю снова и снова. Я даже не думал обращаться к психоаналитику или доктору, только покупал снотворное и бережно хранил упаковку антидепрессантов, которые давал мне Доминик с самого первого, до последнего раза.
Его вещи я, конечно же, отвез матери. Она и Кэтлин заезжали ко мне, привозили еду и новости, отвлекали разговором, и я был безумно благодарен им за это.
Это, однако, был день, который тяжело пережить и еще тяжелее забыть. День признания и смирения с тем, что его больше нет. Каждый раз эта мысль неизменно подталкивала меня к той грани, за которой находилось безумие и отчаяние, и в глазах несносно щипало. Я никогда не перестану так реагировать на то, что он не с нами. Никогда.
Мрачный, я гладил черный костюм и рубашку, пил кофе и курил сигарету за сигаретой, пока часы не пробили полдень. Муж Кэт обещал заехать за мной, его жена и теща, конечно же, занимались организацией. Ребенка оставили на няню, скорее всего.
Я медленно оделся, но галстук завязывать не стал. Во-первых, это означало получасовое мучение, потому что я не очень-то и умел это делать, во-вторых, он бы точно душил меня, ужасный кусок ткани.
Перед моим домом раздался гудок, и я выглянул из окна, чтобы помахать Джорджу. Заскочил в ванную, расчесал волосы и провел рукой по гладко выбритому подбородку. Я выглядел совсем как мальчик, отсутствие растительности молодило меня, и я до сих пор не набрал вес. Я в последний раз окинул гостиную взглядом, непонятно зачем, и вышел из дома.
Дорога к дому Ховардов была отяжелена молчанием, скорбным настолько, что нарушать его было бы неприлично. Джордж только грустно улыбнулся мне. Нам предстоял долгий путь. По дороге я снова чуть не погрузился в обычные мечтания, но держался на грани, вслушиваясь в тихо играющее на фоне радио, потому что то, что я должен был пережить сегодня, лучше было бы не отяжелять. Теперь боль являлась для меня напоминанием, я отвлекался от нее, занимался какими-то делами, меня даже навещала пожилая соседка, которая была лучшей подругой моей бабушки. На могилы бабушки и мамы я тоже ходил, вырвал сорняки и положил свежих цветов.
Старые раны только слегка зудели, напоминая о том, как мы жили раньше, но новая абсолютно беспощадно резала изнутри, заставляя жалеть себя. Я вспомнил про семью Доминика, с которой должен был познакомиться после. Если семья Ховард вся такая крепкая и сопереживающая, не то, что моя, то я не удивлен, почему Доминик стал таким великолепным, таким способным на любовь и заботу человеком.
По мере приближения к месту назначения боль резала все больнее. Дышать было просто невыносимо, и Джордж обеспокоился моим состоянием здоровья. Я попросил воды и выпил один антидепрессант, чтобы иметь хоть немного презентабельный вид перед его родными. Предстояло еще посещение мессы после прощания дома.
***
Мы стояли снаружи, содрогаясь под порывами холодного ветра, который был легким дуновением по сравнению с бурей на полюсе. Кэт крепко держала меня за руку, ее зеленые глаза уже были полны слез и отчаяния. Мы кое-как построились в неровную колонну и по одному стали пробираться к месту будущего захоронения. Мэри оглянулась на меня, ее бледное лицо смотрело с нежной печалью из-под черной шляпы. До моих ушей доносился тихий говор идущих позади, но когда мы пришли к памятнику и яме, то и он стих. Только ветер шумел ветками деревьев, и листья медленно опадали на место происшествия.
Небо оставалось серым, несмотря на то, что утром даже распогодилось, но дождя не было. Памятник из темного мрамора с фотографией лица, которое я не видел больше двух месяцев, заставило меня слишком крепко сжать руку Кэт, и она всхлипнула. Мэри подошла к нам и, обняв и поцеловав обоих, тихо сказала: «Держитесь, дети мои».
Сзади всхлипывала племянница Доминика, Моника. Наконец, сбоку расступились, чтобы пропустить священника. Я все еще крепко держал руку Кэтлин, теперь уже обеими своими. Она плакала. У меня в носу тоже щипало, но я оцепенел от боли, которая сковывала с невероятной силой, приказывая стоять на месте. Я поцеловал руку Кэтлин в черной перчатке, и она отвлеклась от наблюдения за священником, глядя на меня влажными от слез покрасневшими глазами.
Могила была освящена. Гроб лежал рядом, закрытый, потому что тела Доминика все равно не было. По очереди старшее поколение стало подходить, целовать икону и крест на крышке гроба. Мэри подтолкнула меня вперед, и я подошел, на трясущихся ногах. Из глаз моих теперь текли слезы, скатываясь по щекам на крышку, пока я оставил нежный поцелуй на кресте, зажмурившись на секунду, и резко отступил. Мэри крепко обняла меня, и я расплакался, как мальчик, скованный болью и отчаянием. Виски болели, я все же пытался сохранить лицо. Настало время молитвы.
Я не слышал ни слова из того, что говорил священник.
Совсем ослабев, я слушал речь, которую предлагалось произнести родственникам. Его дед, отец Мэри, Кэтлин, кузина, его друг, с которым мы познакомились только сегодня, на мессе. Священник снова окрестил гроб и кивнул. Самые крепкие из родных сами приподняли гроб на рукоятях, похожих на палки с крюками на конце, и стали медленно опускать его в яму. Я смотрел на яму и понимал, что вот оно, вечное доказательство того, что мое солнце угасло, замерзло навсегда, где-то в ледяной пустыне. Лицо мое было спокойно, потому что я оцепенел всем телом, но горячие слезы катились без остановки. Родня стала подходить и кидать цветы в яму. Я тоже приблизился, кинул цветок и вдруг упал на колени, сотрясаясь в отчаянии. Джордж и Кэтлин помогли мне подняться и отвели в сторону, Кэт вытирала мне слезы и заставляла отвернуться, не смотреть на то, как закапывают яму. Как хоронят смысл моего существования.
Мое лицо искривилось, и я отказался, стоически наблюдая за процессом. Я принял платок из заботливой руки, сам утирая слезы утраты. Теперь мы должны были поехать обратно в дом, на скромный обед, только самые близкие родственники. После того, как гроб закопали и уложили сверху цветы, наступила минута молчания. Скорбь горько отдавала в моей голове болью, я изо всех сил сжал кулаки. Внезапно все стало таким реальным, когда я увидел надгробие и надпись на нем.
Покойся с миром, сын, брат, любимый…

Продолжение по тегу «фик: В сердце льдов»

@темы: фик: В сердце льдов, Слэш (яой), Психология, ООС, Ангст, POV, NC-17, Mr. Mudak, Hurt/comfort, AU